Наоми Френкель - Смерть отца

Оба молчаливо погрузились в горькие размышления.

Поля на равнине были полны жизни. Крестьянские телеги катили по тропам и дорогам, и казалось, что нивы, колышущиеся под ветром, несутся вместе с этими телегами, и чириканье птиц наполняет безмятежную атмосферу утра.

– Ты помнишь Гюнтера Фабиана, – неожиданно спрашивает Эрвин.

– Парня из нашей группы, которые сочинял такие меланхолические лирические стихи?

– Да, да, он, тот самый парень с тонкой чувствительной, как у девушки, душой, который говорил всегда негромким голосом. Несколько дней назад я встретил его в нацистской форме. Наш Гюнтер, нежный и мягкий, как девушка, шагает в черных сапогах. В полнейшем изумлении я окликнул его – «Гюнтер, что ты делаешь в этом маскарадном наряде?» И он не ответил мне гадменно, не говорил со мной высокопарно. Он ответил с печалью, тронувшей мое сердце: «Эрвин, сказал он, это наша судьба. Ты что, не чувствуешь этого? Гитлер – наша судьба. Никто из нас не сбежит от этой судьбы. Лучше шагать вместе со своей судьбой».

Он сказал правду, Гейнц. У каждого из нас это чувство, что нас ждет судьба, от которой не сбежишь. Моя судьба – коммунистическая партия. Даже если меня оттуда выгонят, а, скорее всего, так и будет, ее судьба будет моей судьбой. Я всегда верил в то, Гейнц, что быть настоящим человеком, означает – в любой период, в любой час жить в двух мирах одновременно – в реальном и в идеальном. Силой идеи я смогу определить реальность моей жизни. Но это иллюзия, Гейнц. Мы всего лишь безымянные существа. Мы уносимся потоком событий. Гюнтер назвал это судьбой. Ты неспокоен, ибо чувствуешь то же, что Гюнтер и я, но еще не дал имени своей судьбе. Ты – безымянное существо с безымянной судьбой. Будь спокоен, Гейнц, у нас одна судьба.

– Не могу я так продолжать, Эрвин, – в сердцах говорит Гейнц. – Понимаю, что мою безымянную судьбу я должен превратить к какую-то определенную, сознательную. Если только не рухну в момент, когда она прилипнет ко мне.

Эрвин склоняет голову к Гейнцу и тяжело произносит слова перед его взволнованным лицом:

– Ты прав во всем, что сказал о Герде. Но я больше не в силах расстелить перед ней богатство моей души, как я расстелил перед ее ногами в те дни.

Не знаю, что готовит нам с нею судьба.

– Жаль мне, Эрвин. Очень жаль.

– Ты имеешь в виду Герду?

– Я имею в виду Герду, тебя и богатство твоей души.

Оба опираются о столбы, к которым прикреплены головы потертых древних богов, и молчат. Во дворе деда блеяние козы, мычание коровы, рев осла, кудахтанье кур и ржание лошадей. Все разбитые двери, висящие на своих осях, скрипят на ветру. Из открытого окна кухни доносится голос Агаты:

Ароматный запах кофе вместе с голосом доходит до веранды дома.

– Идем к Агате, – машет Гейнц рукой Эрвину, – священник нас уже там ждет. От кастрюль на плите Агаты идет пар. Общипанная курица положена около раковины. Вторая, еще не ощипанная, кудахчет, сидя в корзине на яйцах.

– Добро пожаловать, – Агата захвачена врасплох их появлением, быстро вытирает полотенцем стулья и приглашает гостей к столу, заставленному посудой и едой.

– А где священник, Агата? – спрашивает Гейнц. – Ты не видела его?

– Нет, священник сюда не приходил, говорит Агата и ставит перед ними большие толстые чашки, расписанные голубыми цветами. Сидя с ними, держит на коленях миску и что-то на ней помешивает.

– Что ты делаешь, Агата? – спрашивает Гейнц, состроив приятное выражение лица.

– Крем, – коротко отвечает Агата, – лимонный крем.

– Лимонный крем Агаты знаменит за пределами дома, Эрвин.

– Все, – Агата перестает помешивать, – давным-давно ты не пробовал лимонный крем. Фрида, бывало, говорила мне: Агата, как у тебя получается такой превосходный лимонный крем? А у меня не получается. Как, Агата? А я ей отвечала: Фрида, мой лимонный крем тает под языком, потому что я беру большие лимоны лучшего качества и не мешаю с водой. И это все. Фрида добавляет воду.

– Да, Агата, – продолжает Гейнц подлизываться к ней, – Фрида экономна.

– Скупа! – повышает Агата голос. – Полнейшая скупердяйка. Эта болезнь у нее из-за банка. Из-за него она все замешивает на воде.

– Из-за банка? – удивляется Гейнц. – Какое отношение имеет крем к банку?

– Гейнц, – строго говорит Агата, – ты еще молод, а у молодых понимание ограничено. Если я тебе говорю, что все беды ее приходят из-за банка, так оно и есть.