Наоми Френкель - Смерть отца

– Когда мы были детьми, – показывает Гейнц на холм, – катались там на санках по снегу, а летом я приводил туда детей прислуги и наемных рабочих, сажал их в огромную бочку из-под пива и скатывал с вершины холма. Дети визжали, и вылезали из бочки со ссадинами, и матери их приходили жаловаться деду. Дед надирал мне уши и говорил: «Гейнц, что из тебя выйдет?»

Гейнц громко смеется. Солнце поднялось, и мягкие лучи касаются его лица.

– Гейнц, – подразнивает его Эрвин в минуты молчания, – С тех пор, как мы приехали в усадьбу, ты только рассказываешь о переживаниях детства.

Гейнц смотрит на него. Это не лицо симпатичного и доброго Эрвина, это лицо злое, отталкивающее своей жесткостью. На нем отпечатаны следы такого глубокого неприятия, что Гейнц отшатывается. Лицо Эрвина сейчас немного дремотно, как тогда, когда Гейнц пришел к нему по просьбе Герды. Эрвин общался с каким-то человеком низкого роста, быстрым в движениях и острым на язык. Оба были погружены в дружескую беседу о делах партии. Человек время от времени бил себя в грудь и напрягал корпус. А Эрвин сидел у стола с безразличным видом до того, что у Гейнца мелькнула мысль о явном преувеличении Гердой проблем ее мужа. Человечек поднялся со стула, намереваясь уходить. Простучал сапогами по комнате, держа портфель подмышкой. У дверей снова повернулся к Эрвину, и поднял сжатый кулак, символ коммунистического приветствия. На миг вспыхнули его зеленые глаза и снова сузились, словно пряча что-то.

«Неприятное существо», – подумал Гейнц и спросил Эрвина, постукивающего пальцами по белой скатерти.

– Кто этот человек?

– Шептун, – ответил Эрвин, – один из шептунов, локти которого острее, чем его язык. Нашептыванием они достигают своего. Человек этот мне не друг, Гейнц.

Герда стоит у стола, свежий запах мыла идет от нее, а глаза ее смотрят на Гейнца с немой просьбой. И он говорит Эрвину:

– Эти дела мне не интересны. У меня свои неприятности. И немалые. – И прочувствованными словами предложил Эрвину ехать вдвоем в оздоровительную поездку. Время от времени переглядывался с Гердой, и Эрвин заметил тайный союз, который они заключили. И тогда лицо Эрвина обрело выражение жесткости.

А на следующий день он оставил дом и пришел к Гейнцу.

– Эрвин, – говорит Гейнц в жесткое лицо друга, – здесь я провел счастливые дни, быть может, самые счастливые в моей жизни. Возвращение в места детства, Эрвин, это как долгая дорога к самому себе. Роешься в переживаниях детства, чтобы еще и еще раз сказать себе: был у тебя шанс прожить свою жизнь достойно, но ты потерял это на долгом жизненном пути. И ты хочешь обратно пройти этот путь, чтобы вернуть себе эту потерю.

– Что за такой великий шанс ты потерял, Гейнц? – иронически спрашивает Эрвин.

– Этакий небольшой шанс – по-настоящему прожить свою жизнь, – Гейнц тоже перенимает иронический тон Эрвина, – все мои дни, Эрвин, я был пустышкой Гейнцем. Эта опустошенность стала невыносимой. Германия борется за свое будущее. Куда я не прихожу, люди погружены в эту борьбу. Только не я. И скажу тебе, как на духу, Эрвин, я не чувствую себя хорошо в моей шкуре.

– Если так, что тебе мешает выйти из своей шкуры? Нет ничего легче в наши дни, чем присоединиться к одному из борющихся лагерей, – смеется горьким смехом Эрвин. Гейнц не ловится на этот насмешливый тон, и продолжает говорить всерьез:

– Полагаешь, что я не пытался? Всегда стремился заставить себя поверить до конца в какую-то идею, и не смог. Моя борьба за веру в жизнь началась с Герды, Эрвин. С моей любви к ней.

Выражение жестокости исчезло с лица Эрвина. Впервые Герда возникла в разговоре между ними. Лицо Эрвина неспокойно. С тех дней, когда Герда возникла в их жизни, и оба боролись за ее любовь, нет у него спокойного отношения к Гейнцу. Симпатия, с одной стороны, и неприязнь, с другой. Близость юношеской дружбы и чуждость жизненного пути. Все смешанные эти чувства прошедших до сих пор лет в душе Эрвина сейчас выступили в его вскинутом на Гейнца взгляде.

– Ты знаешь, Эрвин, как сильно я любил Герду. Когда я с ней познакомился, она была ревностной католичкой. Нельзя было ее добиться, если ты не был верующим и преданным своей вере. К сожалению, я не мог этим языком говорить с женщиной, которая была мной любима. Ты пришел со своей великой верой, жертвенностью, всеми теми качествами, которых жаждала душа Герды, и завоевал ее. Я знаю, что и меня был шанс быть таким, как вы, но не знаю, как он был мной потерян. И вот это я хочу выяснить, ибо само выяснение и есть оздоровление души.