Наоми Френкель - Дети

– Вот он!

В освещенном окне движется темная тень мужчины за тонкой занавеской. Спина обращена к ним, лицо – внутрь комнаты. Фигура высокого роста, с тонкой талией, голова узкая и удлиненная. Иногда он протягивает руку, и рука в окне кажется большой с длинными пальцами. Иоанна дрожит. Тень очень похожа на Оттокара до замирания сердца.

– Это он! Это он!»

Лицо Саула тоже неспокойно. Множество ходит слухов в кибуце об ученых в лесу, об ужасных опытах, о странном сильнейшем взрыве, который там произошел, о высших воинских чинах, посещающих ученых. Нахман многое рассказывает об этом. Рассказывая об ужасных секретах, он понижает голос. В последнее время даже Нахману не дают крутиться у огражденного озера. Там сильнейшая охрана. Место это, по слухам, тайное гнездо черной реакции Германии. Саул в этом убежден, и с нескрываемой агрессией смотрит на тень в окне. Страх усиливает и увеличивает эту тень в полосе света, и Саул распаляет себя против этой тени до того, что внезапно издает гневное ржание, подобно рыцарскому коню, рвущемуся в бой. Иоанна поворачивает к нему удивленное лицо, и Саул видит, что девушка очень взволнована. Ей опять владел страх перед призраками. Он догоняет ее, обнимает, как бы защищая. Опускает голову, и горячее его дыхание касается ее замерзшего лица. Именно этого ей хотелось, чтобы он сделал в снежном лесу, но правда в том, что она не представляла себе это так. Полоса света во тьме леса связывает ее с Оттокаром, как золотая лента, которую нельзя отсечь. Саул больше не существует. Он чувствует, что она отдаляется от него, и все ее мысли направлены на черного реакционера в окне.

– Пошли! Что нам стоять здесь и следить за этими. Пошли, Иоанна.

Дрожь прошла по ее телу. Ясно, что невидимая рука влекла ее сюда – встретить Оттокара в последнюю ночь года. Сама рука судьбы вернула ее к Оттокару, вопреки ее решению больше его не видеть. Иоанна подчиняется судьбе.

– Иоанна, кончай уже со своим призраком. Тут запрещено стоять. Охранники схватят нас и, так или иначе, выгонят отсюда.

Она указала на заросли кустов.

– Спрячемся там. Идем быстрее.

Из кустов смотрят они в освещенное окно за решеткой ветвей. Бараки смутно видны сквозь морозный туман, колющий их лица, ноги и руки, проникает до костей. Белизна клубится вокруг них. Тишина. Высокие деревья ловят порывы легкого ветра. Тень в окне неподвижна. Саул и Иоанна стоят, ожидая в каком-то благоговейном страхе наступление нового года.

– Еще немного, и наступит полночь, – шепчет Иоанна, и лесной страх в ее голосе.

– Еще полчаса, – голос его тоже встревожен.

Во всем мире ничего не осталось, кроме этого окна, бросающего свет из нового года. Глаза Саула и Иоанны не отрываются от него.

Комната в бараке не похожа на тайное гнездо, или потайное логово черных заговорщиков. Комната светлая, немного смахивает на контору, немного на жилье. Все стены покрыты полками, забитыми до отказа книгами и папками, но в углу стоит открытое фортепьяно. На диване – одеяло и подушка, указывающие на то, что Иоахим Калл здесь ночует, несмотря на отдельную квартиру в здании огромного латунного комбината. На маленьком столике около дивана – томик баллад Шиллера. Большой письменный стол занимает целый угол, но светлые кожаные кресла стоят посреди комнаты вокруг круглого стола, а на нем – разные вещи, свидетельствующие об отменном вкусе хозяина, тонкая фарфоровая посуда. Весь пол покрыт толстым ковром. У окна – лампа на высокой дубовой ножке, посылающая свет сквозь кусты на Саула и Иоанну. Мужчина, стоящий недвижно у окна, –Дики. Он одет в праздничный костюм.

В кожаных креслах сидят Иоахим и Ганс. Чувствуется семейное сходство между Дики и Иоахимом, главным образом, по орлиному носу, высокому росту и тонкой фигуре. Волосы Иоахима темные, глаза серые. Тот, кто попытается расшифровать его облик и характер, наткнется на множество противоречий, и останется ни с чем. Волосы у него густые, жесткие, зачесанные вверх и открывающие высокий лоб, покрытый морщинами, аристократический лоб, прилегающий к зрелому лицу душевно устойчивого человека. Но глаза его быстро перебегают по предметам и людям, словно бы не существующим, и это отменяет выражение устойчивости лба. Кожа лица достаточно темна и слабо различима, чтобы можно было определить его привлекательность, но движения его аристократичны, сдержанны. Одет он элегантно. Красивый костюм сидит на нем, как влитой. В противовес этому руки шершавы и смуглы, как у металлурга, и все время в движении. Ногти коротко острижены, словно обкусаны. Пальцами правой руки он все время потирает ладонь, левой рукой то поправляет галстук, то – костюм, то блуждает пальцами между фарфоровой посудой, неожиданно и как-то испуганно беря в кулак, а затем его разжимая. Но лицо спокойно, равнодушно. Словно бы у рук самостоятельная жизнь. Глаза Ганса не отрываются от рук Иоахима, как будто они продолжают его рассказ, прерванный посредине, рассказ о его великой мечте.