Ян Дрда - Однажды в мае

Большой глоток огненной влаги подбодрил его на некоторое время, поднял дух, разогнал сонливость, нервная дрожь стала меньше.

«Это не страх, а напряжение хищного зверя перед прыжком!» — подумал он с мрачным удовлетворением и вдруг спросил командира артиллерийской батареи, который стоял рядом:

— Вы видели когда-нибудь тигра перед прыжком? У него вздрагивает каждый волосок!

Командир батареи, оскорбленный тем, что Вейдингер не угостил его коньяком, как полагалось бы по правилам солдатской дружбы, лишь пожал плечами. Он был удручен тем, что эсэсовцы поставили его в трудное положение в ту самую минуту, когда он уже рассчитывал бросить свои пушки на произвол судьбы, попробовать в штатском костюме обойти Прагу стороной и двинуться на запад. Командиру батареи с первой минуты стал противен этот коротышка, этот эсэсовский выродок с «Рыцарским крестом» на шее и дубовыми листьями в петлицах.

Но вместе с тем он побаивался Вейдингера, испытывая панический ужас при одном воспоминании о том, как ночью на его глазах оберштурмбанфюрер собственноручно расстрелял пойманного дезертира. И у артиллериста тоже дрожали ноги в высоких сапогах. Но он, в отличие от Вейдингера, не чувствовал никакой ярости, ему вовсе не хотелось прыгать, как тигр, он предпочел бы спасаться бегством, как олень.

— Итак, с этим дощатым забором все покончено! — сказал Вейдингер, отнимая от глаз пляшущий в руках бинокль, и на его бледном, почти зеленом лице блеснуло мрачное торжество.

— Нашим снарядам тоже конец, — ответил, кашляя, артиллерист.

Он всеми силами старался скрыть тайную надежду, что отсутствие снарядов ускорит капитуляцию.

Но эсэсовец вел счет снарядам не хуже начальника артиллерии.

— Осталось десять зажигательных. Приказываю снести лачуги за рекой! Там гнездятся эти негодяи!

Начальник артиллерии думал, что было бы целесообразнее дать залп по баррикаде на середине моста. Но этот высокомерный коротышка вел себя возмутительно, и потому артиллерист промолчал. Кроме того, он хотел во что бы то ни стало избавиться от боеприпасов, словно бросающий свою добычу преступник, когда ему приходится туго. Он молча прошел к телефону и отдал приказ батарее перенести огонь на дома за мостом.

— Десять последних! — предупредил офицер с батареи.

— Ich weiss, Himmelherrgott! [27] — Я знаю, черт возьми! ( нем .). Я сейчас приду к вам!

Когда артиллерист вернулся на балкон к Вейдингеру, над крышами за рекой уже рвались снаряды. Добросовестно сосчитав их, начальник артиллерии подождал еще с полминуты, убедился, что это были действительно последние выстрелы его батареи, и сказал со скрытой иронией:

— Горит! Вреда это принесло немало, но лучше было бы разнести баррикаду на середине моста!

— Unsinn! [28] — Вздор! ( нем .). — свирепо рявкнул на него Вейдингер.

Он сознавал, что вел себя глупо и напрасно уступил желанию отомстить за погибший танк. В сущности, этот идиот артиллерист был прав. Желая доказать свое превосходство, Вейдингер язвительно спросил:

— Вы были на фронте, господин гауптман?

— Jawohl! [29] — Конечно! ( нем .). Три года на Восточном! — отрезал артиллерист.

Ему очень хотелось, с какой-то циничной иронией по отношению к самому себе, сказать, что он бежит с этими пушками от самого Ростова. Но такие слова были бы равносильны самоубийству, и в последнюю секунду артиллерист прикусил язык, с некоторым запозданием щелкнув каблуками.

— Мало вас на фронте учили! Основная черта этой войны в том, что в ней ежечасно и неожиданно менялась тактика!

— Jawohl!.. — рявкнул артиллерист, но на языке у него вертелось: «Так делали русские…». Однако и эти слова тоже равнялись смертному приговору. И он снова предпочел промолчать: нет, этим головорезам не удастся накинуть на него петлю! Артиллерист опять щелкнул каблуками.

Вейдингер даже не посмотрел на своего собеседника, увлеченный новым планом. Он еще не отдал приказа своей пехоте, засевшей в ложбинке, взять мост приступом и не хотел рисковать своим престижем в глазах взбунтовавшихся чехов.

— Immer neue und neue Taktik! Das werde ich machen! [30] — Все новая и новая тактика! Я так и сделаю! ( нем .). Среднюю баррикаду чехи возьмут сами! Я проучу эту банду!

Он не заметил, что артиллерист, выполнив свою грязную работу, холодно поклонился, собираясь уйти.

— Я могу быть свободен, господин оберштурмбанфюрер?

— Убирайтесь к черту!

И командир батареи ушел.

В бомбоубежище у Коубы, сыром, заплесневелом подвале, сидело человек десять. Старший брат лавочника, столяр Коуба, его жена и восемнадцатилетняя дочь Боженка, несколько квартирантов и квартиранток из соседней лачуги, где подвала не было, и лавочник, сбежавший на рассвете с баррикады, — все они спрятались сюда, когда загремели артиллерийские выстрелы и из ветхих оконных рам посыпались стекла. Снаряды, падавшие на баррикаду, разрывались в каких-нибудь двухстах метрах от дома. Каменные стены вздрагивали от воздушных волн, с потолка сыпалась штукатурка.