Ян Дрда - Однажды в мае

Гошек стоял под сводом моста, с ужасом ожидая возвращения лодок с первой баррикады. Он был уверен, что после артиллерийского обстрела там никто не уцелел, и это приводило его в отчаяние. Нет, он не имел права оставить там под огнем Пепика! Пепик ведь почти ребенок! Как он оправдается перед Марией, если сын не вернется? Хватит ли сил признаться ей, что он видел Пепика, что сын остался там с его ведома, даже, собственно, по его приказу, которым он отменил распоряжение Марека покинуть баррикаду? До самой смерти он, Гошек, не сможет смотреть Марии в глаза. Они не в силах будут жить вместе. Ведь до конца дней между ними будет стоять тень погибшего сына.

Однако совесть командира, отвечающего за исход борьбы, говорила ему другое. Имел ли он право, отправив своего сына домой, подвергать опасности всех остальных, кто был чуть постарше Пепика? Что ответил бы он их матерям? И разве не доказал Пепик, что способен воевать? Взрослый человек бросил фауст-патрон и в ужасе сбежал, а этот мальчуган, которому нет и шестнадцати, подорвал танк. И, как это ни было тяжело для отцовского сердца, Гошек не мог поступить иначе. Оставалось надеяться лишь на то, что Пепик, может быть, вернется раненым.

Когда к берегу пристала первая лодка, Гошек встревоженно крикнул гребцу:

— А что Пепик? Где он?

Парни, легко раненные в руку и грудь, но еще не пришедшие в себя после страшного обстрела, смущенно переглянулись, и кто-то из них пробормотал:

— Пепик? Где-то там, справа… был…

Гошек хорошо знал, что именно с этого конца загорелась баррикада. Надежда, которую он так упорно поддерживал в себе, почти… Нет, нельзя ее терять окончательно. Еще не все пропало — ведь на другом берегу остались лодки и к ним по склону бегут люди. Свой бинокль Гошек оставил на трамвайной баррикаде Испанцу и теперь напряженно всматривался, надеясь разглядеть издали, за рекой, фигуру Пепика.

Сначала ему показалось, что он видит около лодок голову сына, но тут же понял, что ошибается. Только в предпоследней лодке, плывшей по середине реки, он наконец увидел Пепика, который сидел впереди. Значит, если Пепик и ранен, надежда все-таки не потеряна…

Санитарная служба и в этой суровой обстановке работала по-прежнему быстро и точно. Молодые, только недавно окончившие школу девушки вели себя так же самоотверженно, как их матери в ночь под воскресенье на строительстве баррикад. На самом берегу под сводом моста девушки перевязывали легко раненных, а тех, кто получил более тяжелые ранения, поспешно уносили на носилках в Заторы, где была амбулатория. Гошек почувствовал гордость, увидев, как хорошо оказывают помощь раненым бойцам, сколько энергии и любви к людям вкладывают в свою работу девушки. Но тут же его мысли вернулись к Пепику. Лодка уже пристала, и Пепик первый вскарабкался на причал. Здоровой рукой он поддерживал слегка задетое осколком предплечье, пальцы и штаны были залиты кровью. Но Гошека это нисколько не огорчило. «Жив! Жив!» — ликовало его сердце.

— Пепик! Сынок!.. — закричал было он, но голос его дрогнул, и он только всхлипнул.

Глаза у Пепика были испуганные, словно у малого ребенка.

Он оглядывал набережную, не замечая отца, и, только когда тот позвал его, он кинулся к нему.

— Папа… прошу тебя… отец… — зашептал Пепик виноватым голосом, словно боясь, что сейчас-то и начнется настоящая расплата: он ранен в руку, разве это не то же самое, что в детстве — разорвать штанишки?

И все-таки Пепик бросился в объятия отца: в эту минуту грудь папы казалась ему самым надежным убежищем.

Гошек заботливо осмотрел руку, ощупал мышцы. Ранение было поверхностное, хотя сильно шла кровь.

— Пепик, успокойся! Кость цела! И… за битого ведь двух небитых дают… понял?

По эта старая поговорка, которой бывалые люди иной раз утешают молодых учеников в мастерской, когда те набедокурят, на этот раз прозвучала как-то некстати. В глазах подростка все еще был ужас.

— Пусть тебя перевяжут… а потом прямо к матери беги! Она бранить тебя не станет… а в случае чего передай, что мы с тобой уже за все рассчитались! — сказал отец, дружески толкнув Пепика к санитаркам, и сбежал к реке, навстречу последней лодке. Там находился один человек — польская девушка. Только она не была ранена. На носу плоскодонки лежали винтовки и ящик с ручными гранатами.

— Я взяла все, что осталось, — просто сказала Галина, выскакивая из лодки.

Гошек вспомнил о веселом, кудрявом Мареке и внезапно почувствовал боль в сердце. Он крикнул Галине, собиравшей винтовки: