Ян Дрда - Однажды в мае

Тот же вопрос — как быть? — раздирает сердце Франты Испанца. Лишь одно знает он твердо: нельзя допустить, чтобы среднюю баррикаду просто разобрали. Первого, кто попробует это сделать, Франта застрелит сам. Может быть, эта единственная жертва будет не напрасна — остальные чехи поймут, что они не должны помогать эсэсовцам ни за что на свете. Что могут сделать эти черные бестии? Они изобьют чехов, вероятно будут и стрелять, но не решатся открыть себя и танк на середине моста. Если кто-нибудь протянет руку к баррикаде… О, если бы это был Коуба! Выстрелить в него у Франты рука не дрогнет.

Что же происходило в сердцах тех, кто шел за белым флагом? На мосту они обомлели от ужаса, увидев за обгоревшими рулонами бумаги пять убитых повстанцев, задрожали, проходя мимо мертвого сержанта в шапке с изображением льва Чехословацкой республики. А что ждет их впереди, где царит такая страшная тишина? Словно обескровленные, скованные какой-то странной слабостью, чехи тащились шаг за шагом, а за их спиной грохотал танк.

Что делать? Броситься в сторону и прыгнуть через парапет? Или упасть на асфальт и лежать, будь что будет? Сотни подобных мыслей теснились в голове у каждого. Но танковый мотор гудит прямо за спиной, от этого звука дрожит все тело, каждая жилка — танк кажется самым страшным. Упасть — значит остаться под его гусеницами, позволить адскому чудовищу заживо раздавить себя. И может ли прыжок в сторону опередить эсэсовский автомат, который упирается в ребра, стоит только слегка замедлить шаг?

Оцепенев от ужаса, чехи механически переставляют ноги. Но, как ни медленно они идут, баррикада приближается со страшной быстротой. Все сейчас решится у этих бревен… И большая часть чехов уже не желает для себя ничего, кроме смерти, быстрой и внезапной. Но живое тело противится концу, небытию.

Лишь лавочник энергично размахивает белой тряпкой на древке. Коубе кажется, что эти безрассудные бунтовщики, засевшие на противоположном конце моста, должны сдаться, поняв, что другого выхода нет. Не станут же они стрелять по своим. И что есть силы Коуба снова и снова кричит хриплым голосом:

— Не стреляйте! Не стреляйте!

В этой толпе только Коуба подозревает, что бочки на второй баррикаде таят в себе какую-то страшную опасность. Он хочет предупредить об этом эсэсовцев пока не поздно, но всякий раз, когда пытается обернуться, чувствует свирепый и злобный удар в спину. Нет, такого обращения он не заслужил! Как он будет полезен, если фашисты уделят ему хоть немного внимания! Коуба все, все выдаст — расскажет, где помещается штаб повстанцев, как построены и укреплены баррикады, сколько примерно может быть у чехов винтовок. Но все усилия лавочника тщетны. Как он ни старается обратить на себя внимание, ведет себя заискивающе, всякий раз он встречает лишь разъяренный взгляд. Остается одна надежда: что чехи окажутся человечнее и постараются спасти его и остальных.

Шествие приблизилось к баррикаде из бочек. Люди остановились в двух метрах от препятствия и растерянно смотрели на стену из досок, которая с их стороны закрывает железные бочки.

Эсэсовцы, защищенные теперь баррикадой, смешиваются с толпой чехов, принимаются бить их прикладами в спину. При этом фашисты кричат: «Los, los!» [35] Давай, давай! ( нем .). , заставляя чехов срывать прочно сбитые доски перед бочками. Несколько перепуганных женщин нерешительно принимаются дергать торчащие концы. Лавочника эсэсовец отгоняет к узкому проходу у тротуара. Приказывать не приходится — Коуба и без того усердно размахивает флагом.

Боженка Коубова находилась в первой шеренге. Слева от нее была ее подружка Милча, молодая женщина из соседнего дома, которая иногда шила на заказ блузки и юбки. Муж Милчи, монтер, ушел еще в субботу к радиостанции и не вернулся. Боженка пыталась встретиться с подругой взглядом, но по дороге не смогла это сделать: стоило чуть шевельнуть головой, как сыпались беспощадные удары эсэсовцев. Только сейчас, у самой баррикады, Боженке удалось переглянуться с Милчей. Нет, никто их не заставит помогать врагу… Милча и Боженка стоят неподвижно. Хорошо, что эсэсовцы на несколько секунд оставили их в покое. Но достаточно и этого: приходят в себя еще три соседки Боженки и Милчи. Мгновенно возникает группа из пяти женщин, упрямо прижавшихся друг к другу.

— Тьфу! Не помогайте им! — кричит Милча.

После этого выкрика столяр Коуба, растерянно теребивший доску, словно очнулся от забытья. Он поднял голову, выпустил из рук доску и стал в сторонке. В следующее мгновение работу бросает добрая половина чехов. Только несколько пожилых женщин в отчаянии продолжают дергать доски. В панике они совсем потеряли голову и не обращают внимания на то, что делается вокруг. Почти невменяемые эсэсовцы только сейчас сообразили, кто главные бунтовщицы. Один из них подскочил к Милче и безжалостно ударил ее автоматом по темени. Милча вскрикнула и упала, обливаясь кровью.