Ян Дрда - Однажды в мае

«Какая красивая…» — подумали как-то особенно растроганные парни. При взгляде на девушку им вспомнилось солнышко, синее небо. Она была так же создана для мирной жизни, где не слышно выстрелов, как Галина с нахмуренным белым лбом — для борьбы. И вдруг всем захотелось быть около кондукторши, захотелось заглянуть в ее искрящиеся глаза, сказать ей что-нибудь веселое, чтобы она улыбнулась. И бойцы вдруг повскакали с места, словно никогда в жизни не пили жиденький несладкий чай и давно его ждали. Термосы быстро расхватали.

— Когда же нас сменят? — расспрашивали защитники баррикады, и в этом вопросе таилось желание на минутку очутиться вместе с черноволосой девушкой за рекой, поболтать, отдохнуть, избавиться от напряженного ожидания, не оставлявшего бойцов с самого утра.

— Говорили, что около двенадцати… мы вам обед у Марешей варим.

— Значит, нам и пострелять даже не придется, — говорят парни с притворным сожалением, в душе нетерпеливо мечтая попасть поскорее на другую сторону реки, к Марешам.

Может быть, именно она, эта девушка, подаст им картофельный суп и улыбнется, как сейчас. Ведь улыбка все время играет в уголках ее губ и в ямочках на щеках. Она не знает, что она великая волшебница, взволновавшая вдруг десяток парней. Случись кондукторше в другое время предложить кому-нибудь из них взять билет, они покраснели бы от смущения, а сейчас, когда девушка на «их» баррикаде, они оживились и осмелели. Один хочет показать ей, что он умеет обращаться с винтовкой, как настоящий солдат, и начинает подкидывать на руке свое оружие, другие готовы уже рассовать по карманам ручные гранаты, но их останавливает сержант.

Сердитая глубокая вертикальная морщина не разглаживается на лбу расстроенной Галины: она в стороне от этого волшебного круга. Правда, девичье очарование кондукторши трогает и ее, она вспоминает свои собственные чувства и мечты, такие далекие, но сейчас Галина подавляет их в своей душе, запрещает себе отвлечься от действительности. Вместо радости она чувствует горечь. Неужели она еще будет когда-нибудь такой же беззаботной и на ее губах появится такая же бесхитростная, юная улыбка? И где-то глубоко в сердце Галина мучительно завидует кондукторше. Она еще помнит прикосновение к волосам убитого Зденека, которые она недавно пригладила. А этим парням так хочется прикоснуться к живым, веселым косичкам этой девушки, все так жаждут улыбки, взгляда искрящихся глаз, одного мимолетного нежного прикосновения — на память. И не только эти восемнадцатилетние парни. Чем от них отличается сержант?

— Больше вам ничего не нужно? — спросила кондукторша, положив в сумку пустые термосы.

И сержант Марек, который еще утром думал, что навсегда простился с радостями жизни, заставив себя думать лишь о предстоящем сражении, теперь похож на мальчишку; он чуть дерзко смотрит на кондукторшу красивыми глазами, как смотрел на девушек лет десять назад, и говорит:

— Поцелуй меня на счастье!

Парни от всей души смеются, когда Марек хватает покрасневшую кондукторшу за плечи и притягивает к себе. Та совсем по-детски подставила ему губы, а в ее глазах стоит растерянное и все же радостное смущение. Галина коротко и жалко усмехается, прижимаясь лицом к своему автомату.

Никто этого не видит. Все словно зачарованные подскакивают к девушке, выскользнувшей из рук сержанта.

— И меня., и меня! — говорят бойцы тихо, но настойчиво.

И парни по очереди обнимают кондукторшу, а та растерянно чмокает каждого, раздавая свои поцелуи всем поровну, как ломтики хлеба у Марешей.

Когда девушка целует десятого парня, вдруг раздается страшный грохот — это немцы открыли артиллерийскую стрельбу по мосту, нарушив перемирие.

Пятый выстрел попал в цель. Снаряд ударил в прочный низ баррикады, пробил дыру в рулоне ротационной бумаги, а воздушная волна снесла дощатый верх. Эсэсовцы очень точно, до одного метра, высчитали дистанцию. Недаром Вейдингер послал парламентерами двух артиллерийских офицеров.

Защитникам баррикады показалось, что перед ними разверзлась земля. Вместо солнца — дым и удушливый смрад, громкие, испуганные крики раненых, более страшные, чем грохот разрыва. А на мостовой, на досках, на брезенте — кровь, словно ее выплеснули из кувшина. Все забывают о своих товарищах, каждый инстинктивно старается укрыться как можно ниже, поглубже закопаться в землю. Но прятаться некуда. Головы прижимаются к рулонам бумаги, а беспощадный, сокрушительный, словно землетрясение, обстрел неумолимо разносит баррикаду. Но никто не бежит назад по мосту.