Юрий Бриль - Рядом с зоопарком

Потом всех ребят посадил на стулья, а Рафаила поставил отдельно ото всех в дальний угол, где горой были навалены подрамники и старые холсты.

— А теперь кто ты?

— Мышка, наверно, или насекомый.

Вслед за ним и ребята пробовали занимать разное положение и место в пространстве: у торца стола, посредине или под ним, в центре класса или у стены, — и все замечали, что чувство уверенности в себе меняется, зависит от того, в какой точке ты находишься, с кем, с чем по соседству.

…Все Валерику казалось неудобным: стул расшатан, планшетка на коленях лежит неловко. Кто мимо пройдет — обязательно заденет, как будто здесь, в студии, ему нет места, чужой, случайный.

А надо было работать серьезно и торопиться. Вадим Петрович завел папку, в которую отбирал лучшее. Эта папка должна была отправиться в Чехословакию на выставку в Музей детского творчества. Листы откадрированы, ровно обрезаны, наклеены на плотный картон. В папке уже были многие из ребят: Дима Мрак, Слава Кузовлев, Аркаша. Даже Лошадиный Рафаэль и тот проник со своей единственной темой. Валерик начал терять надежду, что попадет в эту папку.

Может быть, он неудачно сел? Как раз перед ним Алик. В последнее время Алик редко бывал в студии. Однажды — это уже после того как они побывали в мастерской у Лунина — к Вадиму Петровичу пришли родители Алика, элегантно одетая молодая мама и молчаливый при маме папа. Они долго беседовали в фойе под пальмами о даровании сына, о перспективах, с этим дарованием связанных, и, кроме того, осторожно поинтересовались, сколько зарабатывают художники. Вадим Петрович сказал, какой у него оклад. Видимо, названная сумма не привела в восторг родителей Алика, поэтому в дальнейшем они не очень настаивали, чтобы сын посещал студию.

Алик шпарил гипс, скрипел карандашом, время от времени облизывал сохнущие губы. Без сомнения, приобщение к искусству доставляло ему немалое удовольствие.

В нем причина, в Алике, подумал Валерик. Ведь когда его нет — на душе свободно, а так одно его слово может испортить настроение: «маны», «филки», «капуста» или что-нибудь в этом роде. Не обязательно даже и слово, просто потрет двумя пальцами, и это будет означать то же самое: гони деньги! Здесь, в студии, Алик особенно не наглел, а в школе у него немало добровольных помощников-вымогателей. Иногда в школу по старой памяти заглядывал Лимон, давал понюхать, чем пахнет его «кардан». На переменах Валерик старался не выходить в коридор. Если выходил, то с Димой или Рафаилом. Но сейчас об этом лучше не думать. Не думать не получалось.

Алик неотвязно маячил перед глазами, некуда было от него деться. Валерик повел легкую линию — получился абрис головы, продолговатой, с выпуклым лбом, затем обозначился небольшой аккуратный носик, ниже криво повис изгиб тонких губ. Пока еще портрет мало походил на свой оригинал, следовало проработать каждую деталь, и Валерик взялся за это дело с тщательностью, на которую был способен только Алик. И еще с глазами надо было что-то делать. Пока вместо глаз — пустота. Ведь это главное — глаза. Но глаз-то у Алика не разглядишь — всегда под очками.

Валерик отставил карандаш, принялся наблюдать за моделью. Алик, вероятно, почувствовал на себе взгляд, вскинул голову, потер двумя пальцами. Тут Валерика и осенило. Чрезвычайно осторожно, грубым штрихом боясь испортить рисунок, он достоверно, с величайшей математической точностью изобразил вместо глаз и очков — металлические рубли. Потом сидел, откинувшись на спинку стула, унимал нервную дрожь в коленках.

— У, мрак! — восхитился за спиной Дима.

Подошел Рафаил.

— Ничего себе!

Слава Кузовлев неуклюже выбрался из-под мольберта, подкатил. Сначала хмыкнул, удивившись, потом взглянул на Алика, встал кувшином, схватившись толстыми ручками под бока, и ну хохотать. Подскочили две девчонки-близняшки, захихикали. Аркаша шагнул к мольберту, весь студийный народ собрался, Вадима Петровича только не было, вышел куда-то. Алик же все сидел на месте, будто его не касалось. Студия грянула дружным хохотом, так громко, что не стало слышно духовиков-музыкантов, которые только и знали, что дудели свое бесконечное «бу-бу, бу-бу». Со Славой Кузовлевым стало совсем плохо, покатился по полу, опрокидывая стулья и мольберты.

Только Лилька не смеялась.

Наконец Алик не выдержал и, уже догадываясь, что этот дикий смех и рисунок имеют к нему какое-то отношение, похромал к Валерику. Все притихли, ожидая реакции Алика. Он стоял, покусывая верхнюю губу.