Юрий Бриль - Рядом с зоопарком

— Ну ты грамотный, Валериан, — тускло сказал Алик, — номиналом захотел отделаться.

— Добавь своих, купи костюм, штаны сдашь, а куртка будет ваша.

— Что я, идиот, сейчас с джинсами связываться?

— По-твоему, я идиот?

— Видишь ли, Валериан, — покровительственно заговорил Алик, — лично я тебе бы простил эту пэтэушную курточку, но, к сожалению, она не моя. Ара, может быть, тоже бы простил. Но она и не его. Фирма, Валериан… А фирма терпит убытки. Рынки сбыта, туда — сюда… Жесточайшая конкуренция за дензнаки. Дурак этот Ара. Я ему говорил: Ара, джинсовая эра кончилась, пора переключаться на овощные дела: «бананы», «баклажаны» и все такое. А он: джинсы — вернячок. Двадцать лет работали, еще пятилеточку поработаем… В командировки обещал посылать: на БАМ, к нефтяникам Тюменского Севера. Нашел романтиков, без командировочных ездить! Педагог недоделанный!.. А ты, Валериан, тоже как маленький. Отдай — сколько тебе осталось? полтинник? — чего тебе стоит?!

— Тебе не стоит — ты и отдай.

— Не могу в данный момент. У родителей занять — так не дадут. Только что на «Ренессанс» раскошелились. Семь двести девятнадцать выложили как одну копеечку. Ты думаешь, что я здесь курю? Машину жду — меблишку должны подвезти.

— У вас же была «стенка».

— «Стенки» — барахло, свезли в комиссионку. Дурачки найдутся — возьмут. Сейчас под старину надо покупать.

— Семь тысяч? — не поверил Валерик. Ничтожным по сравнению с этой цифрой показался ему его сомнительный долг. Ничтожной его жизнь. Обидно стало за своих родителей: «дурачки», копили на эту паршивую «стенку» несколько лет, теперь гоняются за ней, переписываются в очередях, а она вот уже и не модная, «барахло». Купят, конечно, когда уже и в комиссионках никто брать не будет. Участь, что ли, такая?

— А почему «полтинник»? — спросил Валерик. — Я еще Лимону десятку давал.

— Лимон мне ничего не говорил.

— Бандюги! Вы все заодно: и Лимон, и ты! И Али-Баба! Хотите, чтоб я у родителей крал?

— Что? Что ты сказал? — Алик догнал Валерика, больно схватил за плечо. — Я те дам Али-Бабу!..

Но тут просигналила мебельная машина. Алик обернулся, увидел ее, выпустил Валерика, потеряв к нему всякий интерес.

Вадим Петрович наборматывал над Валериком:

— Через силу не получится… Брось, отложи. В лучшем случае напряженная ложь вместо правды. Не годится… Только от души, свободно… А может, натюрморт? Тебе удаются они. Зря, зря ты их недооцениваешь. О, натюрморт таит в себе бездну возможностей! Смотришь на старый натюрморт, где убитая дичь, роскошные фрукты, о чем возникают мысли, какое настроение? Так, вероятно: ничто не вечно, братцы, под луной, скоротечна жизнь. Или посмотрите на того же Сезанна. Думаете, фактуру не умел передать? Яблоки, фарфор, стекло — все словно из одного вещества. Видимо, докапывался до основы, искал что-то общее, какие-то первичные атомы, из которых все состоит. Что, казалось бы, краски?.. Малюем и не особенно думаем… Ну меньше на что-то похоже, больше. Да нет, мыслим цветом, как музыкант мыслит звуками, математик формулами. — И голос его, набрав силу, зарокотал на всю студию стихами:

Валерик раньше прохладно относился к натюрморту. Конечно, если видеть в нем случайный набор предметов — тогда скучно, неинтересно. Но вот сейчас смотрит и видит, что яблоки и тускловатый керамический кувшин, и черная бутылка, и фарфоровая чашка с сахарницей, и смятое полотно скатерти — все не случайно соседствует друг с другом. Между всеми этими предметами есть симпатии и антипатии, какие-то отношения между ними. Ансамбль, в котором каждый играет свою партию, а в результате единое сложное звучание. И все в мире связано так, ничто не существует отдельно. Стоит только самый пустяковый предмет переставить с одного места на другое, как что-то изменится в этом мире.

Раз Вадим Петрович затеял такую игру. Притащил из кабинета директора кресло, поставил его в середину комнаты. В кресло посадил Рафаила, ребятам же даже и стульев не дал, выстроил перед ним.

— Кто ты? — спросил он у Рафаила.

— Король, — не задумываясь ответил тот, сразу сообразив, в чем суть игры.