Иван Бауков - Юность моего друга

— Слышь, рязань косопузая, первую получку полагается пропить, — заявил, старшой.

— Что ты, — растерялся Андрей, — я и в рот никогда не брал еще водки.

— Небось денег жалко, жмот, — продолжал старшой, — мне твои деньги не нужны. Деньги есть, — он хлопнул себя по карману, — идем я угощу.

— Ей-богу, я не пью, — упирался Андрей.

Старшой взял его под руку.

— Идем, выпьешь немного. Сколько хочешь, столько и выпьешь.

— Ладно, я только пообедаю, а ты пей, если хочешь, но я пить не буду.

По дороге к столовой старшой не сказал ни слова, а только шумно сопел, что-то обдумывая, а может, просто страдал одышкой от ожирения.

В столовой они заняли самый дальний столик в сумрачном уголку. Андрей долго рассматривал меню и уже выбрал было себе порцию гуляша и стакан кофе. Но когда подошла официантка, старшой, не обращая внимания на Андрея, сказал:

— Две порции селедки, два рамштекса, полдюжины пива, — затем достал из кармана поллитровку и налил себе полный стакан, а Андрею — полстакана. — Под селедочку, ха! — ухмыльнулся он.

От водки Андрей отказался наотрез, старшой выпил сам и стал добрее.

— Не хочешь, не пей! Насильно не люблю заставлять.

Сам он налил себе второй стакан, выпил, не поморщившись. А когда принесли рамштексы, он пододвинул к себе и Андреев стакан. Андрею же налил пива. Андрей первый раз в жизни пил пиво. Отпив глоток, он тут же поперхнулся. Пиво было горькое, как настойка полыни, которую он пил в детстве, когда болел лихорадкой.

Старшой рассмеялся:

— Эх ты, рязань косопузая. Дома-то небось, кроме кваса, ничего не видал?

Может быть, оттого, что в столовой было шумно и жарко, может быть, оттого, что старшой пил один стакан за другим, голова Андрея как бы захмелела, и он уже заискивающе и с завистью смотрел на старшого. Старшой продолжал пить молча, разглядывая Андрея своими свиными глазками. Когда подошла официантка, он расплатился за все сам, вынув целую пачку денег, и, пряча остальные деньги в карман, покровительственно посмотрел на Андрея. Такая щедрость не могла не тронуть Андрея.

«Смотри, каким хорошим человеком оказался старшой, — подумал Андрей, — а на первый взгляд чуть ли не бандит какой-то. Как можно ошибиться в человеке!»

Из столовой они вышли как друзья. Правда, говорил главным образом Андрей. Он видел, как много денег зарабатывали бетонщики. Бетонщики, даже девушки, зарабатывали как инженеры. Неплохо было бы и их бригаде перейти на сдельную работу…

Старшой время от времени поддакивал и, только проходя мимо продовольственного киоска, остановился и, улыбаясь своими свиными глазками, указал Андрею на палатку:

— Вот они, денежки-то, дурак! Сдельная работа!.. Палатка фанерная. Я ее один могу в Днепр бросить, и никаких следов не останется. Ты только постоишь на дороге, свистнешь, коли кто появится, и все. Вот тебе и деньги, шпана!

От неожиданности предложения и оттого, что Андрей минуту назад думал про старшого как про щедрого хорошего человека, он ответил не сразу, а старшой продолжал:

— В случае чего — ты тут ни при чем. Шел мимо палатки, гулял…

В это же мгновение Андрей вспомнил случай, который произошел со Степаном. Степан ездил в кооперацию за железом. Вернувшись домой, он отложил одну пачку подпорочного железа в сторону и радостно сказал отцу:

— Эту пачку, пап, я без денег взял: хромой Артем отвернулся, я раз — и в сани!

Отец молча выслушал Степана, затем строго сказал:

— Завтра же поедешь в кооперацию и отдашь деньги дяде Артему, скажешь, что он ошибся и одну пачку не записал в накладную. — Отец помолчал и с дрожью в голосе закричал: — И запомни на всю жизнь: в нашем роду воров не было!

Старшой думал, что Андрей колеблется, и продолжал уже просительно говорить:

— Тут одной водки, поди, на тысячу, а ты про сдельную работу… Придешь сюда к двум часам ночи?!.

— Воруй один, — сказал Андрей, — тут я тебе не помощник.

Андрей быстро пошел по направлению к своему бараку и еще долго слышал за спиной, как ему угрожал старшой.

Хотя люди, жившие в одном бараке с Андреем, получали мало — все равно в день получки и тут все были радостны, как в праздник. Митрич даже подстриг бороду. Надел чистую рубаху. Подходя с четвертинкой в руках к трезвому Савельичу, куражился:

— Трали-вали, девки звали, поцелуй калитку…

Видно, у себя дома это был мужик веселый, душа нараспашку.

Водка заглушала на время мучившее его горе, и он на каких-нибудь полчаса становился Митричем-кулаком, которому было море по колено.