Иван Бауков - Юность моего друга

На другой день Андрей сделал все так, как посоветовал Демин. Он даже радовался тому, что встретится на Днепрострое с Леней Пархоменко.

В конторе найма и увольнения Андрея покоробило слово «чернорабочий». Но делать было нечего. К тому же должность временная, и домой Андрей напишет, что пока устроился работать строителем.

Утро выдалось солнечное, без единого облачка на небе. Но в воздухе стоял такой шум, что Андрей невольно внимательно посмотрел на небо: казалось, ливень хлестал по железной крыше и где-то крутились с грохотом гигантские железные жернова.

Чем ближе он подходил к строительству, тем сильнее становился глухой шум. Незнакомый шум этот поглощал многочисленные свистки «кукушек» — маленьких паровозов, грохот бетономешалок, стук копров.

Это шумела вода Днепра. Зажатая могучими железобетонными быками, она, казалось, со скрипом протискивалась в специально оставленные отверстия и низвергалась лавиной с сорокаметровой высоты. Сила падения воды была так велика, что у подножия плотины вода превращалась в мельчайшие брызги. Издали казалось, что плотина загорелась и это клубятся не мельчайшие брызги, а желтоватый дым, из которого вот-вот вырвется пламя и охватит все строительство.

Время от времени слева от Андрея раздавался грохот взрывов, и тогда на мгновение, казалось, наступала тишина.

Пройдя кварталы квадратных фанерных бараков, желтые штабели свежераспиленного леса, завалы деталей еще не собранных машин, перевалив через горы всевозможного железа (пропасть добра!), Андрей очутился у скалистого отвесного берега Днепра.

От этого берега до середины Днепра выстроились бетонные быки — половина будущей плотины, другую половину реки перегораживала железная стена шпунтин. Над быками высоко в воздухе маячили длинные стрелы кранов; поперек всей реки стояли решетчатые подмостки из досок. В решетках сновали сверху вниз люди, как дятлы по дереву. Там, где высились каменные утесы, раздавались взрывы; широкие шары дыма напоминали сизые ветлы родного села.

Справа, на большом пространстве берега, рассыпалась разноцветная многотысячная толпа людей. Были здесь люди и в украинских свитках, и в казахских полосатых халатах, и в татарских желтых и красных рубахах, были и просто без рубах. Вся эта толпа напоминала огромную ярмарку. Это были грабари — землекопы с собственными лошадьми. Маленькие лошадки, запряженные в короткие телеги — грабарки, двумя беспрерывными потоками увозили красноватую землю куда-то за холм.

А над всей этой массой людей и машин, работающих на берегу, стоял протестующий шум воды. Низвергаясь с плотины, вода не спешила бежать в море: высокими, разъяренными гребнями волн она возвращалась назад, лезла, как обманутая, на бетон и, обессиленная в неравной схватке с человеком, дрожащая и растерянная, вся в мыльной пене, медленно входила в спокойные берега.

По шатким деревянным лестницам, по извилистым тропинкам Андрей спустился на дно котлована, в сорокаметровую глубину. Здесь он должен был вместе с другими подсобными рабочими своей группы железными щетками соскабливать с каменистого дна Днепра затвердевший вековой ил, коричневый, как ржавчина.

Старшим в группе был высокий губастый парень лет двадцати пяти. Сонное широкое лицо его было безразлично ко всему окружающему. Работой он не только не интересовался, но и с презрением смотрел на тех, кто честно относился к работе. Для этого человека работа на строительстве была только ширмой, за которую он прятался, делая свои какие-то темные дела в нерабочее время.

Указав участок работы группе, он свернул цигарку, постоял минут пять и сказал высокому худому старику:

— Савельич, придет бригадир или там десятник, скажешь: ушел, мол, в кладовую рукавицы менять.

Сказав это, губастый ушел в штабели досок спать.

Высокий худой старик Савельич был, видимо, из зажиточных крестьян, которые, боясь попасть под раскулачивание, вовремя распродали свое хозяйство и сбежали в город, в чужие края. Савельич работал хорошо, добросовестно. Дружок его, Митрич, тоже старик, был из раскулаченных. Это Андрей понял из обрывков разговора стариков. Митрич на работе больше все стоял, опершись на лопату.

Время от времени Савельич, перед тем как переменить лопату на железную щетку или наоборот, заговаривал с Митричем:

— Да… дела, Митрич… Однако дожили, — и стоял, глядя в каменистое дно котлована.

Савельич был одет аккуратно, и, несмотря на то что работать приходилось в грязи, спецовка на нем была чистая. У Митрича же была в грязи не только спецовка, но и лицо и руки. Заросшее спутанной бородой лицо выражало брезгливость ко всем и ко всему. А в черных, провалившихся глазах таилась неудовлетворенная злость.