Бернард Эшли - Терри на ограде

А Терри переживал еще одно потрясение — пожалуй, за этот день самое сильное — оттого, что очутился незваным в кабинете мистера Маршалла. Когда его посылали или вызывали сюда, он ничего не мог толком рассмотреть. Присутствие директора подавляло его, и лишь потом в памяти вдруг всплывало что-нибудь как будто не замеченное — своего рода остаточный образ, запечатленный глазной сетчаткой, словно пленкой фотоаппарата. Так, например, однажды отец выиграл в фабричной лотерее барометр, и Терри вспомнил, что точно такой же висит в кабинете мистера Маршалла. Или как-то в магазине тканей он увидел директорские занавеси. Теперь он стоял в этой святая святых и смотрел на все новыми, испуганными глазами.

Отец Терри сказал бы, что, похоже, у мистера Маршалла не так уж много дел. Слишком пусто, слишком прибрано у него на письменном столе. Слишком продуманно и аккуратно все расставлено. Не видно, чтоб он изнемогал под грудами бумаг, которые обрушиваются на него изо дня в день. Чернильный прибор зеленого сланца (привезенный из Уэльса, где он проводил отпуск); качающееся пресс-папье с розовой, без единого пятнышка промокательной бумагой, другое — стеклянное, чтобы класть под него бумаги, а ни одной бумажки под ним нет; телефон поставлен под углом в сорок пять градусов, чтоб, разговаривая, удобней облокотиться на стол — таковы были символы его деятельности. Возможно, Терри все эти признаки ничего не говорили, зато он мог поручиться, что на расследование преступлений, крупных и мелких, мистер Маршалл времени не жалеет. Это весьма важно, чтобы сохранить доброе имя школы, часто повторял директор. Такова его работа: думать, намечать линию поведения, взвешивать все «за» и «против» и усердно и старательно вершить правосудие.

И Терри уже сник, подавленный гнетущей внушительностью этого небольшого кабинета, каждая секунда длилась и длилась, и такая одолела жуть, как прежде в пустом доме в квартале доков, только еще гораздо страшней. Все, что происходит, — зло, и это не во сне, а наяву. И хоть ни в чем он не виноват — конечно же, нет, — но ведь все началось с его бегства из дому, а потом он и вовсе окажется в ужасном положении, оттого-то он теперь чувствует себя преступником, будто сам затеял этот налет. Будто очутился по ту сторону ограды, отделяющей добро от зла, и стоило перемахнуть через нее, она так выросла, что назад уже не перебраться.

Пресс-папье перекочевало к Мику в карман джинсов, и на бедре у него словно вздулась шишка, а сланцевая подставка для ручек оказалась у Футбольной башки, и он запустил ею в электрические стенные часы. Но не попал и с досады выругался, а его снаряд лишь царапнул обои и, не натворив больших бед, упал на пол. Но удар об стену прогремел в маленькой комнате, точно взрыв в карьере, откуда этот сланец извлекли на свет. Все подскочили от неожиданности, а неожиданностей Лес не любил. Взбешенный, он с размаху двинул Футбольную башку по плечу.

— Дубина! — рявкнул он. — Мы не за тем пришли!

— Будешь тут крушить, скажут — тут были не порядочные воры, а бандюги, — ухмыльнулся Мик.

— Из-за его дури народ сбежится. Нам надо взять транзисторы — и дёру. Бить-крушить будешь в другой раз…

— А чего дерешься! — проныл Футбольная башка, держась за плечо.

— Это зря… — поддержал Мик.

— Заткнитесь вы! — Разозленный Лес повернулся к тому, кто знал, где тут что: — Слышь, Терри, в каком шкафу?

Терри. Опять. Да еще когда разозлился. Может, когда он зол на своих, он добрей с тем, кто ему помогает? Вот это здорово! — мысленно усмехнулся Терри. Но, может, это и не так. С таким Лесом никогда не знаешь, на каком ты свете.

— Вон в том. Под окном. Левая дверца.

Что толку упорствовать? Только отколотят, а шкафы Лес все равно переломает, пока не отыщет, что ему надо.

Под окном с жалюзи в металлической раме стоял низкий шкаф, дубовый, но выкрашенный в белый цвет, чтобы выглядел современнее. Он-то уж наверняка заперт, это Терри знал. Когда приходишь за приемником, мистер Маршалл всегда его отпирает. Но Лес уже опять уверовал в себя, для него это не помеха. Он многозначительно поглядел на Мика, присел на корточки и очень осторожно, будто хирург во время тончайшей операции на ухе, стал поворачивать нож в замке. Ему ясно было — шкаф старый, крепкий, такой пинком не откроешь, только зашибешь пальцы, и скачи потом на одной ноге по комнате всем на потеху. А с замком этим он справится, это ему раз плюнуть.

В полминуты дверца была открыта, нож сунут обратно в карман джинсов, и вот Лес дорвался. Наконец-то! Он горел жадным нетерпением, действовал и ловко и грубо, точно палач. Порывисто сунулся внутрь. Вот оно, ради чего он здесь, ради чего угрожал, и запугивал, и вел их: он знает, на что пустит деньги, которые теперь выручит, и, точно голодающий, который дорвался до кладовки со съестным, он запустил руки в шкаф. Глаза его блестели, из носу текло, в горле как-то странно булькало.