Юрий Качаев - Таёжка

— Возьмите коромысло, руки нарежет, — догнала её соседка.

До сих пор Галина Николаевна видела только в кино, как носят воду на коромысле. А сейчас пришлось испытать самой. Проклятое коромысло невыносимо резало плечи, ведра раскачивались тяжёлыми маятниками. И Галину Николаевну водило из стороны в сторону, будто пьяную.

Проходя вдоль улицы, Галина Николаевна до боли закусила губу. Ей казалось, что из каждого окна за нею следят насмешливые, беспощадные глаза: «Что, голубушка? Это тебе не краники с горячей и холодной водичкой отвёртывать!»

Вода расплёскивалась, обдавая брызгами новые босоножки.

«Чёрт с ними, с босоножками! — зло думала Галина Николаевна. — Только бы до дому добраться».

Домой она принесла наполовину пустые ведра. Она села на пороге, прислушиваясь к тупой боли в правой руке: занозила, когда мыла подоконники. Хорошо ещё, что полы оказались крашеными.

Она не заметила, как вернулась дочь.

— Ну что? — спросила Галина Николаевна.

— Мяса нет, мама. Придётся в чайной готовое брать.

Галина Николаевна промолчала.

— Я вижу, тебе у нас не нравится, — виновато сказала Таёжка.

— Нет, нет, что ты! Чудесная река, воздух как на даче.

Галину Николаевну больно кольнуло это слово: «у нас». Не «здесь», а именно «у нас». Как будто она чужая им обоим: мужу и дочери.

Галина Николаевна ещё больше помрачнела.

Таёжка обняла её за плечи, поцеловала в щёку и горячо зашептала:

— Мамочка! Честное слово, всё будет здорово. Знаешь, сколько здесь ягод, грибов! Бруснику и чернику прямо совками собирают. Не веришь? Делают совки с такими зубьями, — Таёжка растопырила пальцы, — и гребут. Нам с Мишкой тут очень глянется.

— Глянется?!

— Ну да. Так Мишка говорит вместо «нравится».

Галина Николаевна громко рассмеялась. Таёжка непонимающе глядела на неё.

— Не обращай внимания. Я просто вспомнила, как твой Мишка ел апельсин. Прямо с кожурой. И глаза у него были такие, будто он хину жевал.

— Разве это смешно? — спросила Таёжка, не глядя на мать. — Смешно, что Мишка никогда не видел апельсина? Но ведь он не виноват, что родился в Сибири.

— Прости, — сказала Галина Николаевна, — я не хотела никого обидеть. Давай-ка лучше готовить обед, а то скоро папа придёт.

Отец пришёл под вечер вместе с Семёном Прокофьичем.

— Вот это есть моё начальство, — сказал он. — Прошу любить и жаловать.

Семён Прокофьич бережно подержал в своей корявой ладони руку Галины Николаевны и так же бережно отпустил, словно это была не рука, а стеклянная ёлочная игрушка. Потом директор вышел в сени и вернулся оттуда с большой картонной коробкой.

— Это вам, стал быть, на новоселье, — смущаясь и покряхтывая, объяснил он.

В коробке оказался прекрасный эстонский приёмник. Галина Николаевна всплеснула руками:

— Семён Прокофьич, ну как же можно делать такие подарки?! «Октава»! Это же безумно дорогая вещь!

— Ну уж дорогая… — пробормотал директор и смутился ещё больше.

Через полчаса, когда Галина Николаевна уже собрала на стол, стали подходить гости. Все они с одинаковым радушием поздравляли её с приездом и, чокаясь, желали счастья.

Семён Прокофьич потянулся к ней через стол с рюмкой и спросил:

— Простите, Галя, а вы кто будете по специальности?

— Я? Я врач-педиатр.

— Вы бы нам попроще, по-русски, — попросил кто-то.

Галина Николаевна улыбнулась:

— Ну, по-русски — детский врач.

— Ёлки-моталки! — воскликнул Семён Прокофьич, обращаясь почему-то к Забелину. — Значит, наших ребятишек лечить будет? А, Петрович?

За столом оживлённо загудели. Таёжка смотрела на зардевшееся лицо матери, на отца, чисто выбритого и улыбчивого, и не было сейчас человека счастливее, чем она. Особенно девочка радовалась за мать: Галину Николаевну встретили так, будто она родилась здесь, в Мариновке, потом долго училась в городе и наконец-то вернулась домой.

Таёжка подошла к отцу и шепнула на ухо:

— Спой. Ну, ту песню… нашу.

Василий Петрович кивнул и взял гитару. Первые аккорды прозвучали тревожно и грозно:

И жёсткие мужские голоса отозвались с угрюмой удалью:

Пели задумчиво, со сдвинутыми бровями. И Таёжка вдруг подумала, что её отец когда-то вот так же сидел с друзьями в партизанской землянке, а вокруг летала смерть. И партизаны пели, веря в победу: