Юрий Качаев - Таёжка

— Правильно, — кислыми голосами ответили «соратники».

— Ну вот и прекрасно. А чтобы ваши слова не разошлись с делом, ваш воспитатель отправится с вами.

— Урра-а! — завопила пятёрка, собиравшаяся в тайгу.

— Ну, вашего восторга я не разделяю, — сказал Сим Саныч. — Не знаю, как я вам, а уж вы-то мне надоели порядком.

— А как же Крым? — спросил Мишка.

— В Крым, Михаил Кузьмич, лучше всего ездить в августе. В так называемый бархатный сезон. Говорят, очень полезно для нервной системы. А ведь я её расшатывал с вами весь учебный год. Есть ещё вопросы? Ну, тогда по домам. Всего хорошего!

В интернате Таёжка и Мишка собрали свои вещи и пошли в Озёрский райпотребсоюз, откуда ходили попутные машины до Мариновки. Во дворе грузили на «газик» какие-то ящики.

Один из грузчиков спросил Таёжку:

— Ты, кажется, дочка Забелина?

— Да.

— Отец в школу пошёл, тебя разыскивать.

— Слушай, Миш, — сказала Таёжка, — я добегу до школы, а ты побудь здесь.

Отца она встретила на улице. Он бросился навстречу дочери и подхватил её на руки:

— Тайка, милая! Мама приезжает!

Таёжка задохнулась:

— Когда?

— Сегодня под вечер. Телеграмма пришла ещё позавчера, а её в леспромхозе под сукно засунули. Вот остолопы, правда? Да ты успокойся, кто же от радости ревёт?

Пообедав в леспромхозовской столовой, Таёжка, Василий Петрович и Мишка зашли в леспромхоз к директору. Семён Прокофьич присел рядом с Забелиным на диван и сказал:

— Ну, выкладывай, Петрович. Вижу, что-то стряслось. Ты именинник, что ль?

Василий Петрович засмеялся:

— Бери выше. Жена приезжает.

— Ух ты! Вот это молодчага. Теперь ты, можно сказать, коренной сибиряк. Всеми корнями врос.

— Корням и почва нужна, а, Прокофьич?

— Ты про жильё? — Директор пошевелил широкими седыми бровями и задумался. — Вот что. В Мариновке-то тебя легко устроить. Дадим целый дом. Только захочет ли жена в деревне жить? Работа есть, конечно, и в Озёрске, но ты там нужней. Не знаю, как без тебя обойдёмся…

— Разве я сказал, что хочу переехать? — удивился Василий Петрович.

— Тогда дело другое. Бери сейчас мою легковушку и поезжай встречать. — Семён Прокофьич хлопнул Забелина по плечу и подмигнул. — Завидую тебе. Ну, бывай.

На станцию они приехали за десять минут до прихода поезда. Василий Петрович бегал по платформе и всё время поглядывал на часы. Таёжка стояла, прислонившись к дощатому забору станции, слушала, как радостно и гулко стучит сердце.

Наконец показался поезд. Устало посапывая, прошёл мимо паровоз, за ним катились вагоны, и в тамбуре одного из них стояла мама.

— Мама! — вскрикнула Таёжка, бросаясь к вагону.

Мать легко спрыгнула с подножки, поставила на землю чемодан и прижала к себе Таёжку. Василий Петрович обнял жену и дочь, и все трое с минуту стояли молча. Потом они стали целоваться. Мишка отвернулся. Он не любил телячьих нежностей. Василий Петрович опомнился первым. Он подвёл Мишку и сказал:

— Это Миша Терёхин, товарищ Таисии… Миша, познакомься — Галина Николаевна.

— Мне Тая писала о тебе, — сказала Галина Николаевна, улыбаясь Мишке. Улыбка у неё была ласковая и белозубая.

Потом они уселись в машину: Мишка рядом с шофёром, а остальные на заднем сиденье.

— Вася, господи, — смеясь, говорила Галина Николаевна, — в Москве бы я тебя не узнала. Сапоги, картуз. И эта бородища. Немедленно сбрей её. Ты же не в партизанском отряде.

«Что ли, по болотам в сандалетах ходить? — подумал Мишка. — И борода Василию Петровичу идёт».

В шофёрском зеркальце он видел молодое, красивое лицо Галины Николаевны, и ему вдруг стало чудно, что эта чужая женщина — мать Таёжки и жена Василия Петровича.

Забелины устроились в доме напротив сельпо. Раньше здесь был детский сад, но в прошлом году колхоз построил новое помещение, и с тех пор дом пустовал.

Галина Николаевна и Таёжка провозились целый день, наводя порядок: мыли полы, посуду, выставляли зимние рамы и сметали из углов паутину.

Но комнаты по-прежнему выглядели нежилыми. Не хватало им вещей, которые всё ещё шли малой скоростью где-то по Барабинским степям.

— Будем жить, как на вокзале, — грустно сказала мать. — Но делать нечего.

Она достала деньги и велела Таёжке сходить в магазин за продуктами. К вечеру ждали гостей.

Таёжка ушла, а Галина Николаевна взяла у соседей ведра и отправилась на реку, хотя колодец находился рядом. Но колодец был с норовом: он успел уже проглотить два ведра, и теперь Галина Николаевна боялась его.