Юрий Качаев - Таёжка

Мишка не находил себе места. Он бросал книги, подходил к распахнутому окну и стоял подолгу, без единой мысли в голове.

Наконец однажды он не выдержал и выкрал у паромщика деда Игната юркую долблёную лодку. Подогнав лодку к интернату, Мишка свистнул. Таёжка, посвящённая в его план, выбежала на берег, и лодка отчалила.

На острове было ещё много талой воды; повсюду в ложбинах сверкали синие крапины мочажин; на взгорьях пробивалась ершистая трава и голубели подснежники. Кое-где торчали сухие дудки медвежьей пучки. Когда их заденешь, они звенят протяжно и глухо.

На сухом пригорке Мишка выкопал несколько луковиц саранки и, очистив, протянул Таёжке.

У луковиц был привкус старого мёда — терпкий и чуть горьковатый.

— Вкусно? — спросил Мишка.

— Угу!

Мишка потоптался на месте и вдруг спросил:

— Тай, тебе это… кто-нибудь записки в Москве писал?

— Какие записки?

— Ну, про то, что нравишься, и всё такое… Писали?

— Нет.

— А хочешь, я буду писать? — Мишка густо покраснел.

Таёжка посмотрела на него удивлённо и засмеялась:

— Чудной ты! Зачем же записки, когда мы в одном классе? Ты лучше так скажи.

— Так неинтересно. Вон старшеклассники все пишут. Я однажды у Витьки Королёва почту таскал. К Зинке Матвеевой и обратно. Они друг другу стихами писали… Как это, сейчас вспомню…

Мишка потёр ладонью лоб, потом прочёл заунывным голосом:

Здо́рово?

— Да, — откликнулась Таёжка. — Это стихи Пушкина. Их очень папа любит.

Мишка смутился. Ай да Витька, какого тумана напустил, чёрт хитрый! А Зинка, поди, думает, что это его стихи… Надо будет прочитать Пушкина от корки до корки.

Покосившись на Таёжку — не смеётся ли она, — Мишка прибавил шагу.

Над полянами порхали ранние бабочки-пестрянки — ярко-бордовые, с чёрными пятнами на крыльях. Пролетая над лужами, они стремительно падали вниз: наверное, принимали собственное отражение за другую бабочку. С веток черёмух на них равнодушно глядели дрозды.

— Слушай, — сказала Таёжка, — почему они их не трогают?

Мишка пожал плечами:

— Потому что невкусные.

— А ты их пробовал?

— Нет. Но Риба говорил, что пестрянки ядовитые.

— Миш, а почему Риба всегда такой… ну, невесёлый, что ли?

— С чего бы ему веселиться? — удивился Мишка. — У него в прошлом году жена утонула. Тебя-то здесь ещё не было.

— И об этом знает весь наш класс?

Мишка не ответил. Таёжка опустила голову и тихо сказала:

— Я не знала, что ты злой. У человека такое несчастье, а мы над ним издеваемся.

Мишка снова промолчал, но было видно, что слова Таёжки задели его. Уже по пути домой он вдруг сказал:

— Конечно, смеяться над ним нехорошо. Да мы и не со зла, а так, по глупости. Нам-то вроде потеха, а ему… Ну да ладно, не будет больше этого…

Вечером они отправились проведать Шурку Мамкина. Таёжка прихватила с собой несколько веток черёмухи. Почуяв её запах, Шуркин отец зашевелился на кровати и открыл глаза.

— Черёмуха… зацвела? — спросил он, и голос у него сорвался.

Таёжка молча протянула ему букет. Шуркин отец прижал черёмуху к лицу и затих. Только грудь у него ходила медленно и тяжко.

О чём он думал в эту минуту? О своих ли ребятишках, которые при живом отце остались наполовину сиротами? Или о том времени, когда он, здоровый и сильный, без устали махал топором и из-под топора летела пахучая янтарная щепа?

Таёжка с Мишкой неслышно вышли и во дворе столкнулись с Шуркой. Шурка нёс на плече большую связку ивовых прутьев.

— Вот, — сказал он, — отцу принёс. Он когда-то здорово корзины плёл. Может, за работой повеселеет? А то лежит и всё думает, что он лишний, в тягость нам.

Шурка положил связку на крыльцо и улыбнулся виноватой улыбкой. Он всегда так улыбался, как будто был в чём-то виноват.

Шестого июня закончился учебный год. Все классы выстроились во дворе на торжественную линейку. После короткой речи директора был дан последний звонок. Он звенел долго и переливчато.

— Ну что, дикие команчи? — обратился к своему классу Сим Саныч. — Небось для ваших ушей это лучшая музыка? Признавайтесь!

«Команчи» нестройно загудели, выражая фальшивый протест.

— Ладно, верю, — сказал Сим Саныч. — Верю, что вы жаждете заниматься даже летом. Круглые сутки, до последнего вздоха. Особенный энтузиазм я читаю на лицах Гены Зверева и его соратника Вити Рогачёва. Это и понятно. У них ведь на осень переэкзаменовка по русскому. Поэтому они решили взять в тайгу свой любимый учебник. Я правильно говорю?