Магда Сабо - День рождения

Сильвия вынесла цикламен и сказала:

— Вот твой цветок, старина, можешь его забрать!

«Какая ты умница, милая», — подумал Галамбош.

«У, подлая! — подумал Варьяш. — На каждого парня готова повеситься! Теперь я вижу, что тут готовится. Сильвия Ауэр вступает в жизнь. И этот дурень на первое время будет ее мужем».

Не сказав даже «спасибо», Варьяш захлопнул за собой дверь. На площадке он остановился, озабоченно усмехнувшись. «Как же я понесу такой нежный цветок на мороз? Даже бумаги завалящей не дали завернуть! Может, позвонить к Иллешам?» На счастье, на крышке мусорного бака он увидел старую измятую газету. Но этим судьба цветка еще не была решена. «Вот он снова у меня в руках. А дальше что? — раздумывал Миклош. — Поставить дома, поливать и любоваться им? Отобрал у старика деньги, а пива ему так и не купил. О, будь она проклята, эта наша нищенская жизнь!»

Миклош сунул руку в карман, где звякала пригоршня скопившихся за день работы чаевых. Пивная еще открыта. Надо сбегать за пивом, пусть утешится бедолага. «Вот будет умора-то, когда я с цветком в руках заявлюсь в пивнушку! И вообще на кой шут мне этот цветок?.. Только повод для ссоры, чтобы хоть раз дать волю накипевшим обиде и горечи, потому что у всех в домах праздник, уют, свет, родные, мать…»

Цветы нужны девчонкам. Может, отдать кому-нибудь? Но кому?

Постучать в первую попавшуюся дверь и вручить как праздничный сюрприз? Выступить в роли Деда-Мороза. Еще осмеют. Эти девчонки только и умеют что хихикать; каждая мнит себя венцом творенья.

Нет, в самом деле, не идти же ему в пивнушку с цветком в руках? А где живет противный долгоносик, «к каждой бочке затычка»? Как — где? В сотом доме.

Ну, тогда быстро, пока не передумал! Миклош вбежал в подъезд. Квартиру он и так помнил: на улице Эперьеша все знают, где кто живет. «Долгоносик» живет со своей старой бабкой на втором этаже.

Ютка отворила дверь, раскрасневшаяся от печного жара и хлопот с приготовлением праздничного ужина. Но, увидев, кто пришел, она мигом побледнела и отшатнулась назад, словно от удара.

— Ну, чего уставилась? — спросил Варьяш.

— Что-нибудь с отцом? — выдавила Ютка шепотом от испуга, перехватившего ей горло. — Что случилось, Миклош? Плохо? Мне пойти?

Да что там могло еще случиться? Ошалела девчонка.

— Ничего, — угрюмо буркнул Варьяш. — Выпить хочет, вот иду за пивом. На вот, это тебе.

Он сунул ей в руки цветочный горшок. Ютка смотрела на Миклоша широко раскрытыми от удивления глазами, даже не пытаясь развернуть пакет. Варьяш разозлился:

— Не надо, что ли? Могу другим отдать.

Дрожащими пальцами она развернула газету. Цикламен всегда хорош, но такого красавца она еще не видела никогда. Их взгляды встретились. «Глупая, копуша, — отметил про себя Варьяш. — И еще во все сует свой нос… Ишь, аж язык отнялся…»

А Ютка не могла промолвить и слова благодарности, только медленно покачивала головой. Она уже опустила глаза, потому что в них, под черным серпиком ресниц, вдруг заблестели слезинки.

«Плакучая ива, — подумал Миклош. — Пробка глупая».

Но сломя голову помчался вниз по лестнице и дальше по улице с такой скоростью, словно у него вдруг выросли крылья и они несли, несли его…

Ива плакучая! Конечно же, это не так. Он знает эту противную девчонку уже много лет, но ни разу не видел ее плачущей. Тогда почему же она расплакалась сейчас? Почему?!

Полночная тишина стоит в квартире.

Цила приподнялась в постели.

— Папа, — прошептала она, — ты не спишь?

В ответ ни слова. Цила поднялась, всунула ноги в шлепанцы, набросила на плечи мамин халат. Двери в доме были всегда хорошо смазаны в петлях и не скрипели. Если ступать осторожно, никто и не услышит, что она встала.

«Пошла к ней, — подумал отец. — Бедная Цила до сих пор не сомкнула глаз, все ворочалась и вздыхала, хотя, наверное, она здорово устала в дороге. И все же не может успокоиться, пока сама не посмотрит, как там ее сестричка…»

Отец поднялся с постели и, ступая босыми ногами по ковру, подошел к двери.

— Бори! — шептала Цила в темноте. — Проснись, Боришка!

«Ну точно мать, — улыбнулся Карой Иллеш, — когда та будит Боришку по утрам».

— Давай, миленькая, разберем постель. А завтра все будет по-другому. Обещаешь? Папа простит тебя. Он ведь так тебя любит! Ты же знаешь, что он тебя больше всего на свете любит…

«Заметила, — думал Иллеш. — Никогда не предполагал, что заметит. Я ведь всегда старался не показывать им виду… И тем не менее. Знают обе и не сердятся на меня. Только эта пигалица ничего не замечает».