Магда Сабо - День рождения

У передней части троллейбуса двое склонились над кем-то, юноша и девушка. Рядом с парнем на снегу лежали почему-то пивные бутылки; девушка была черноволосая, а за ней от дверей магазина тянулся след — темный ручей рассыпанного мака.

— Жива! — проговорил Варьяш и поднял голову. — Мне кажется, жива.

Взгляд его встретился со взглядом Ютки Микеш. Женщина, лежавшая у колес, не двигалась. Варьяш посмотрел на ненавистную ему девчонку. Кроткое лицо ее выражало безграничную жалость. Они попытались вдвоем слегка приподнять пострадавшую женщину, и руки их соприкоснулись.

К рассвету картина прояснилась.

Настольная игра тетушки Гагары, столь опостылевшая Боришке, состояла из маленьких картинок, наклеенных на плотную бумагу. Эти картинки перемешивали, а затем по частям складывали, воссоздавая цельную картину: штурм города, ночь в джунглях, строительство Суэцкого канала, свадьба королевы фей. На это уходило много времени.

Картина, сложившаяся под утро в мозгу у Боришки, состояла не только из беззвучных рисунков: она включала в себя и звуки, и ощущения, и даже запахи.

Лицо матери, лежавшей без сознания; рядом с ней стоящий на коленях на снегу отец; он молчит и только горестно смотрит на нее. Рядом — люди из продмага, полицейский, жильцы их дома, которые чуть ли не все вдруг оказались тут: Года — с первого этажа, Чаки, тетя Водог и Диллы — со второго, тетя Чисар, Тоты и Габрики — с третьего и тетушка Гагара — с четвертого этажа. Гагара даже ничего не набросила на себя; в памяти Боришки ярко запечатлелись белые снежинки, оседающие на ее темно-сером шерстяном свитере.

Рудольф…

Как оказался здесь Рудольф? Рудольф помогал полицейскому немного оттеснить толпу, обступившую кольцом мать. Склонившись на колени перед матерью. Боришка невольно повернулась лицом к своему дому и, бросив на него непроизвольный взгляд, заметила, что окна в квартирах всех жильцов, выбежавших на улицу, были темными и только в квартире Ауэров в окнах горел свет — ни госпожа Ауэр, ни Сильвия не вышли на улицу.

Крестный…

У троллейбуса, около матери, стоял водитель троллейбуса, Янош Келемен. На нем лица не было. Полицейский, освещенный яркими лампами-рефлекторами, как для киносъемок, что-то измерял рулеткой.

«Скорая помощь». Чьи-то слова: «Не трогайте ее!»

Боришка почувствовала, как кто-то погладил ее по голове и попытался покрепче прижать к себе. Она оттолкнула этого «кто-то»; в памяти ее осталось это движение и легкий запах сладкого пирога и какао — наверняка то была тетушка Гагара.

Врач из «скорой». Она запомнила только очки без оправы и сказанные им слова: «Жива. Но пока не сделан рентген, не могу сказать ничего определенного…» Кто-то дал ей воды — у нее так стучали зубы, что она еле могла приложиться губами к краю стакана, да и в горле стоял комок. Во рту она ощутила вкус апельсина — видимо, кто-то из продавцов продмага дал ей «бамби», фруктовую воду.

Ютка и Варьяш, стоявшие рядом, держали в руках какие-то коробки: Варьяш — побольше, Ютка — поменьше, Ютка держала также сумочку матери. Они стояли рядом, точно это было самое естественное, что они вместе. На снегу виднелись две пивные бутылки и дорожка просыпанного мака.

Машина «скорой». В ней тесно, и она слегка трясет. Это уже другая картина, в ней меньше действующих лиц. Глаза у матери закрыты, кровь со лба стерли. Боришка помнит, как она заплакала, когда возник спор из-за того, что работники «скорой» хотели взять в машину только одного родственника. Но вмешался Рудольф. «Не оставлять же девочку одну в таком состоянии!» — сказал он. В конце концов в машину сели и отец, и она, и Рудольф. Рудольф держал ее руки в своих и старался согреть ее замерзшие пальцы. Отец не смотрел на нее: он не сводил глаз с мамы.

Ей показался долгим-долгим этот путь, а руки Рудольфа были сейчас для нее просто человеческими руками, а не его руками — руками любимого. В течение долгих месяцев до этого дня она столько раз старалась представить себе, что она почувствует, когда ее руки окажутся в ладонях Рудольфа, каково оно — пожатие его руки? И вот сейчас она ничего не ощущает… Обыкновенное ощущение, как если бы ей сжал руку кто угодно, кто утешал бы ее… Да ведь она больше и не влюблена в Рудольфа. Как странно!