Эми Фридман - Два лета

– Извиняться уже поздновато, папа, – говорю я и обхватываю себя руками. В сарае прохладно от сквозняка. Хорошо, что остальных художников здесь сейчас нет, хотя даже если бы и были, я все равно говорила бы с отцом так же откровенно. Я устала от скрытности.

Папа прижимает руку к губам.

– Ты права, – тихо признается он. – Поэтому я и хотел, чтобы ты летом приехала во Францию, – объясняет он. – Наверстать упущенное время. Поскорее, чтобы успеть. Чтобы мне, наконец, объединить свои две жизни в одну.

Я смотрю на отца, удивляясь, что он так прямо признается в этом. В том, что жил двойной жизнью.

– Ну, я не желаю быть частью той, другой твоей жизни, – говорю я, хотя это и не совсем правда. Я думаю о своем разговоре с Элоиз. О Париже. Я не смогу забыть, что здесь, во Франции, у меня есть полусестра. Но все же сейчас я больше не хочу стоять и смотреть на отца, особенно здесь, в студии, где пахнет краской и скипидаром, где я прочитала имя Элоиз на обороте моего наброска, где мой мир раскололся надвое.

Я собираюсь уйти, но папа мягко ловит мою руку и разворачивает меня лицом к себе. Я опускаю глаза.

– Я хочу тебе кое-что показать, – говорит он, протягивая мне сложенный листок. – Просматривал старые альбомы с набросками, и вот… нашел.

Я с опаской – и можно ли меня за это укорять? – беру у папы листок и дрожащими пальцами разворачиваю его. Не сразу соображаю, что́ передо мной. А потом понимаю, что это набросок, который я никогда раньше не видела. Кудрявая большеглазая девочка растянулась на мягкой скамейке, в руках книжка. Девочка босая, в шортах и футболке, явно наслаждается летней свободой. Это я.

– Помнишь? – мягко спрашивает папа. – В Хадсонвилле?

Конечно, да. Я помню тот жаркий и влажный июльский день, комариный укус под коленкой, на задней стороне ноги, сосновый аромат в воздухе и книгу, которую читала, – «Гарри Поттер и принц-полукровка». Помню, как папа, опустившись на колени передо мной, попросил не двигаться, чтобы он мог сделать набросок. Я помню все.

Я киваю, но смягчаться не собираюсь. Я не хочу это делать. То, что отец нарисовал меня так же хорошо, как и Элоиз, ничего не исправит. Уже нельзя ничего исправить.

– Мне надо позвонить маме и заказать билет, – говорю я, возвращая набросок.

Прежде чем я успеваю повернуться и уйти, папа снова берет меня за руку.

– Саммер, я бы не хотел, чтобы ты улетала вот так, – говорит он. – Почему бы тебе не побыть во Франции еще немного? Пообщались бы. – Он вздыхает, разглядывая напряженное выражение на моем лице. – Я люблю тебя, – продолжает он. – Ты моя дочь. И этого факта не изменить.

Я не отвечаю. В горле ком.

– Понимаешь? – спрашивает папа, умоляюще заглядывая мне в глаза.

– Понимаю, – бормочу я, лишь бы отделаться от него.

Вырвав руку, я устремляюсь к двери сарая. Часть меня хочет, чтобы он снова последовал за мной, но этого не происходит.

В тот же вечер я приезжаю в аэропорт Марсель Прованс, и приезжаю вовремя. Это новое для меня ощущение: не надо торопиться, суетиться и беспокоиться. И не надо думать, чем бы заполнить время. Можно просто сидеть в зале ожидания и держать на коленях сумку-шопер, зная, что скоро пригласят на посадку. Маме удалось забронировать мне билет на самый ранний сегодняшний рейс. Я перевожу взгляд с настенных часов на окно, сквозь которое видно взлетную полосу, залитую розовыми лучами прованского солнца.

Оставив папу в студии, я не теряла времени даром: позвонила маме, вернула Элоиз ее мобильник, покончила со сборами. Когда папа вошел в дом, я тащила чемодан за собой вниз по лестнице.

Я пыталась убедить папу, что могу доехать на такси («Уже один раз доехала», – специально напомнила я), но он сам отвез меня в аэропорт. По дороге мы молчали, а когда подъехали к терминалу, папа сказал, что надеется на мое прощение и что хочет так много мне рассказать. Что именно, пока осталось тайной. Я коротко попрощалась и выскочила из машины.

«Никогда его не прощу», – с жесткостью думаю я сейчас. Над головой раздается треск, и представитель авиакомпании объявляет, что начинается посадка на рейс Дельта-202. Я встаю и вешаю на плечо тяжелую сумку-шопер. И тут замечаю их – маму и дочку, летевших со мной сюда. Только теперь с ними еще и папа. Мое сердце екает, я неотрывно смотрю, как эта небольшая семья, взяв вещи, встает в очередь. Это знак? Но даже если так, что он символизирует? Что, возможно, со временем, я смогу простить отца? Что и моя семья обретет целостность, раз мы все уже знаем правду? Даже не представляю.