Збигнев Домино - Польская Сибириада

Лопухин схватился за кобуру, но пистолета на поясе не было. Встал, чтобы посмотреть в шкафу, но не удержался на ногах, свалился на стул. Данилович не знал, что делать. Лопухин оперся головой на руки, и казалось, отключился. Вдруг неожиданно трезвым взглядом посмотрел на Даниловича и тихо произнес:

— Иди уже, Данилович. И не строй себе никаких иллюзий насчет сегодняшнего вечера. Захотелось мне с поляком поболтать, и все тут. Пока я тебя не поймал ни на чем, молчать ты умеешь. Но я до тебя доберусь! И тогда, Данилович, обижайся только на себя. Ну, иди, иди!

Зима прошла. Данилович не мог поверить, что ему удалось ее пережить. Из многочисленного зимнего транспорта в живых осталось чуть больше десяти человек. Наступила сибирская весна с разливами, комарами и мошкарой. Работа, работа, работа… Новости из внешнего мира до Таежного не доходили. Но так ли важно для умирающего от голода человека, что там происходит где-то в мире? Неожиданно бомбой взорвалась весть о советско-германской войне. Дошло это и до Даниловича. Но что из этого следовало? Все равно, которая из сторон победит, для Польши и так плохо, и так нехорошо. На одном из утренних построений опухший с перепоя Лопухин говорил кратко, но доходчиво:

— С этой минуты здесь один закон, закон военного времени. «Все для фронта, все для победы!» Мы не потерпим никаких нарушений дисциплины труда. Кто не вырабатывает норму, тот саботажник. А за саботаж — расстрел! Каждый самовольный уход с рабочего места, хоть в кусты, считается побегом, дезертирством. А за дезертирство — пуля в лоб! И уверяю вас, я лично за этим прослежу.

Может быть, именно тогда в воспаленном алкоголем мозгу комиссара родился сатанинский план: Лопухин приказал собрать всех поляков в одну бригаду и отправить на лесоповал. Нормы установил запредельные. И бригадиром назначил Даниловича. Согласия не спрашивал. Перед выходом бригады на участок Лопухин подошел к Даниловичу:

— Ну, что, пан офицер, слышал, что я вчера говорил?

— Слышал. Только я не офицер.

— Неважно! А теперь, господа поляки, покажите, на что вы способны. И ты, Данилович, первый, за все головой отвечаешь.

К этому моменту в лагере были двадцать поляков. Разношерстное братство от старого до малого. Самому молодому, Янеку Завротному только что исполнилось пятнадцать. Самому старшему, Роману Ромпала из Черткова вот-вот стукнет семьдесят. Изможденные голодом, цингой, поносом. Людские развалины, с большим трудом удерживающие в руках топор и пилу. Даниловичу все представлялось в довольно мрачном свете. Вспомнился его ночной разговор с пьяным Лопухиным: «Вот этими руками, сукиных детей»… И еще он видел, каких конвоиров приставил Лопухин к полякам: тупоголовых служак, охочих до битья, травли псами и провокаций в отношении заключенных.

— Послушайте, — обратился Данилович к своим, — раз уж я ваш бригадир, скажу вам, что думаю. Или мы выполним норму, или нам конец. Выхода нет. Присмотритесь к конвою. И вспомните, что говорил вчера комиссар Лопухин. Кто хочет выжить, не должен позволить себя спровоцировать. Ну, и один за всех, все за одного. Может, пронесет.

Каким чудом они выполняли нормы? Но выполняли. Не давали ни малейшего повода заподозрить поляков в саботаже. Но и так двоих застрелили. Дерецкого, у которого случился приступ диареи, он бросил топор и побежал в кусты. И Клюску, наивного, как дитя малое, который вернулся на участок за забытым топором. С каждым днем сил становилось все меньше.

И тогда произошло чудо. Такое им и во сне не могло присниться. Чудо, которое их спасло, было договором Сикорского со Сталиным. Амнистия!

Лопухин стоял у ворот, когда Данилович выходил на свободу.

— Поздравляю, Данилович, удалось вам. Говорят, мы теперь союзники. Смотри, воюй там хорошо, пан офицер…

— Я не офицер.

— Как знаешь. Теперь мне на это… Я и так вам, полякам, на грош не верю. И если бы от меня зависело…

Данилович добрался до Канска, а оттуда первым поездом, на который ему удалось попасть, отправился на поиски польской армии. В Калючее ему уже незачем было возвращаться.

Корчинского похоронили на высоком берегу Бирюсы. Спели «Вечный покой», поставили березовый крест на могиле.

С высокого берега Бирюсы открывался бескрайний простор тайги. Где-то там, далеко над тайгой заходило солнце. Мужчины расселись под соснами, закурили махорку. Дым отгонял комаров. В угрюмом молчании, обычном после похорон, слушали шум могучей реки. Столько близких похоронили они уже в Сибири, столько смертей видели?! И каждый в этот миг думал о своем, размышлял о собственной судьбе.