Збигнев Домино - Польская Сибириада

— На, пани, возьми.

И сунул ей в руку банку «свиной тушенки» . Взяла!

Корчинский умирал. В мыслях вихрем проносилось прошлое… Ему еще не было восемнадцати, когда он добровольцем ушел защищать Польшу. Киев, тяжелое ранение в ногу, практически ампутация. Герой «хромоногий». Что ему орден Virtuti?! «Хромой», «хромой». Это прозвище тащилось за ним, привязалось к нему. Может, поэтому он не женился? Ксения Малинич, чернобровая красотка из Ворволинцев. Украинка. Он знал, что она его любит. И он ее любил. Лидка Кусьмерская, коллега, учительница в школе в Тлустом. Это было позже. Маме она очень нравилась. Но до алтаря опять не дошло, он не решился. Обе потом вышли замуж. Он учил их детей. «Хромой», «хромой»…

На станции в Канске собралась группа молодых здоровых, насколько после ГУЛАГа можно быть здоровым и сильным, поляков, и, наплевав на ожидавшие их трудности, отправилась по России в поисках польского войска и Сикорского. Боже, как он им завидовал! А им даже в голову не пришло хоть просто так, для приличия, предложить ему: «Пан Корчинский, поехали с нами. Ну и что, что нога? В ГУЛАГе выдержали, а на войне не справитесь?» А в ГУЛАГе он справился? А может, ему просто немного повезло? Или организм его был крепче, чем у других?

— А ну, давай, давай, калека ебаный! Не воображай, что из-за тебя вся бригада страдать будет. Норму не выработаешь, я тебя, как собаку, этой палкой прикончу. Польский пан, контра…

И бил его этой палкой, бил по любому поводу. И без повода. Это было уже в Богушанах на рубке леса. Они заготавливали бревна на шпалы. Бригадиром был Олейников, уголовник из Казани, наполовину татарин, наполовину русский. Бил он не только Корчинского, но с ним был особенно жесток.

— Быстрей, быстрей, калека ебаный!

Бил за то, что хромой Корчинский тащился медленнее других по глубокому снегу. Бил, если он на минуту присел отдышаться. Бил, когда ему случалось первым встать в очередь за миской супа. Это Олейников отбил Корчинскому почки. Так же, как забил насмерть своего земляка, казанского татарина Османова.

— Не думай, сукин сын, если ты из Казани, так можешь отлынивать…

Среди заключенных соблюдался четкий принцип — никого ни о чем не спрашивай, пока сам тебе не скажет. И еще один — все невиновны. От самых жестоких убийц, воров в законе , до политических. Бригадир Олейников инстинктивно чуял интеллигентов и измывался над ними с особой жестокостью. Ильинский, россиянин из Омска, был учителем, как и Корчинский. Его арестовали по доносу, якобы он читает и распространяет антисоветскую литературу. Речь шла об Иване Бунине, преданном советской властью анафеме. Одна бригада, одни нары, одна и та же палка бригадира, тот же голод, та же цинга . Разговорились они с Ильинским о… Мицкевиче. Разговор начался как обычно, когда поляк с русским разговаривают о литературе, с Пушкина и Мицкевича. Естественно, они искали точки соприкосновения: этот величайший для поляков, тот величайший для русских! Согласен! Гении! Никто после них таких высот не достиг.

— Пушкин, Мицкевич… Кстати, а вы знаете, что Иван Бунин тоже переводил Мицкевича? Гениально! Послушайте:

— «Акерманские степи?»

— Слушайте дальше:

Ильинский несколько раз задумчиво повторил: «Никто не позовет, никто не позовет»… И вот этого Ильинского застал Олейников за чтением и без объяснений забил насмерть.

Только в Калючем Корчинский узнал об аресте, о трагедии в семье Даниловичей. Где теперь Данилович?

Первым этапом для арестованных в Калючем поляков всегда был Канск и его прославленная «пересыльная тюрьма» . Туда и попал Ежи Данилович. После смерти сына и любимой Наталки рухнул его прежний мир, а все, что еще могло с ним произойти, оставляло его совершенно безучастным. Он был в такой абсолютной прострации, что даже о самоубийстве думать не хотелось. Психически сломленный, клубок нервов, злобы и агрессии.

Первый скандал случился в тот момент, когда охранник лязгнул засовом и втолкнул его в общую камеру. Местный «пахан» по обычаям блатных попытался сразу вступить в свои права и начал задавать вновь прибывшим вопросы. Данилович, не отвечая, отыскал взглядом свободный уголок на нарах и присел. Изумление «пахана» и его приспешников было настолько сильным, что они на секунду смолкли. Но только на секунду. «Пахан» тут же приказал своим помощникам отобрать у новенького узелок «для досмотра». Первый, протянувший к узелку руку, был отброшен Даниловичем ударом ноги в пах так, что отлетел к стене. Следующий умылся кровью из расквашенного носа. Но через минуту в камере завязалась драка, которую удалось остановить только ворвавшимся в камеру охранникам. Избитого, еле живого Даниловича бросили на пять суток в карцер. Мокро, холодно, даже крысы, и те здесь не выживали. Раз в сутки миска похожего на помои супа. Три шага туда, три шага обратно. После карцера его вызвал к себе местный «кум».