Збигнев Домино - Польская Сибириада

— Лежи, дура, — обругала ее соседка по палате, заключенная. Ей сделали операцию на желудке, похоже, у нее был рак, потому что она страшно мучилась, ночами корчилась от боли. — Лежи, глупая, пока они тебя сами с койки не стащат. Плохо тебе тут? Ты видно «фраерша». Ой, Боже, Боже! Я этой боли больше не вынесу, а эта блядь, надзирательница, капли морфия для умирающего человека жалеет.

Для более подробного осмотра доктор Левин вызывал выздоравливающих к себе в кабинет. Целину вызвал неожиданно, был в тот день с ней подчеркнуто сух, даже строг. Осматривал ее долго, тщательно. Что-то бормотал себе под нос. Прервал осмотр и отправил санитарку за чем-то в другое отделение. Когда они остались одни, доктор Левин, проверив, не подслушивает ли кто под дверью, произнес неожиданный монолог:

— Я знаю, что вы польская еврейка. Вы обо мне ничего не знаете, но я тоже еврей. Только российский. Я хотел бы вам помочь. Но не только потому, что вы еврейка. Вы еще очень слабы, а я не могу вас дольше держать в больнице. Если вы сейчас попадете в ГУЛАГ, у вас нет никаких шансов выжить. Я подумал, можно попробовать оставить вас в больнице лаборанткой. Химию изучали?

— В польской гимназии… И латынь. Курсы Красного Креста до войны прошла…

— Прекрасно! Этого достаточно. Вижу, мы понимаем друг друга. Надо рискнуть. Завтра на обходе скажите, что вы санитарка-лаборантка, спросите, не могли бы вы у нас работать. Я поручу надзирательнице отправить вас с рапортом к коменданту больницы. Остальное — моя забота.

План старого профессора показался Целине нереальным, но она сделала все, как он велел. И о, чудо! Удалось. Профессор Левин пользовался несомненным авторитетом у коменданта. В качестве санитарки-лаборантки Целина проводила весь день в больнице, а на ночь ее запирали в специальной камере, предназначенной для работающих в тюремной больнице заключенных. Обязанности у нее были несложные, как-то справлялась. Однажды она воспользовалась подходящим моментом, набралась храбрости и задала доктору Левину давно мучавший ее вопрос:

— А как вы узнали, пан профессор, что я еврейка?

Левин грустно усмехнулся, протер очки.

— Ты, наверное, боишься, что по внешности? Говорят, именно так нас узнают. Нет, деточка. Внешность — ерунда. Многие нации на свете выглядят идентично или подобно. Ты почти двое суток была без сознания. Металась, бредила в горячке. Я заглянул к тебе ночью, ты что-то говорила, выкрикивала. Наверное, по-польски. Но пара слов наводила на размышления. Тогда-то я и понял, что ты — еврейка.

— Извините, а что я говорила?

— «Маме», «тате», «варум» . Здоровалась с кем-то: «Шулем Алейхем» . Мы, русские евреи, еще немного помним идиш. Молодые уже ничего не понимают.

— Стыдно мне, пан профессор, но я тоже на идиш почти не говорю. В Польше родилась, росла, по-польски думаю, говорю. Да я как-то никогда о своем еврейском происхождении не задумывалась.

— Не беспокойся, деточка. Быть евреем — не грех. Хоть иногда тяжело. В Советском Союзе иногда даже очень…

В камере их было около двадцати человек. Политических мало. В основном так называемые «бытовички» , осужденные за заурядные преступления, молодые россиянки, санитарки, врачи. Канская тюремная больница имела своего «опекуна», «кума», как на жаргоне ГУЛАГа называли сотрудников НКВД. «Опекуном» был некий Красильников. У него была в больнице специальная комната, в которую он время от времени вызывал кого-нибудь из заключенных. И почти каждого старался склонить к сотрудничеству. От его мнения и решения зависело, кто из заключенных будет работать в больнице, а кого отправят по этапу в лагерь.

Красильников согласился, чтобы Целина осталась работать в больнице по двум причинам: во-первых, его просил об этом профессор Левин, которому он был обязан жизнью: это Левин вытащил его из почти безнадежного перитонита. А во-вторых, в последнее время в больницу все чаще попадали поляки, а значит Целина могла ему пригодиться как переводчица и… доносчица.

В камере Целина подружилась с Верой, симпатичной, веселой девушкой из Пензы. Она получила пять лет за фальсификацию врачебного заключения для своего парня, который не хотел идти в армию. Вера была «стукачкой» и, к тому же, любовницей Красильникова. Целина не подозревала ни о чем. А Веру от одной мысли, что она может попасть на этап, охватывал ужас. Поэтому она усердно доносила Красильникову, всячески старалась ему во всем угодить. Мало это, она ревновала Красильникова. Эта ревность распространилась и на Целину, когда та стала ей рассказывать, что Красильников часто вызывает ее и расспрашивает, был ли у нее в Польше парень, была ли она с ним близка, как Красильников нахваливает полек за их красоту и элегантность.