Збигнев Домино - Польская Сибириада

Что-то выдало Сташека: то ли бегающие красные от бессонницы глаза, то ли дрожащий голос, но пани Корчинская тут же направилась к их нарам. Один взгляд на пылающего жаром ребенка моментально все ей объяснил. Малыш, напоенный малиновым чаем, накормленный миской сытного супа, принесенной пани Земняк, уже к вечеру почувствовал себя лучше. А на следующий день отец вернулся со сплава!

Долина заметно изменился. Правда, он немного похудел, потемнел, исхлестанный ветрами, водными брызгами, солнцем, но показался Сташеку более крепким и молодым. Он стал мягче, чаще улыбался, иногда даже шутил. И стал следить за собой. Ежедневно скреб подбородок старой бритвой, зачесывал волосы, латал просмоленной дратвой износившиеся башмаки и чаще стирал рубаху. После смерти мамы отец был нелюдимым, избегал людей. Теперь сам стремился к общению. Особенно обрадовался он возвращению Корчинского, не уходил от разговоров о политике, а в теплые вечера выходил вместе со всеми на поляну перед бараком. Часто на берегу Бирюсы разжигали большой костер, вокруг которого собиралась молодежь, приходили старики. Кто-то растягивал старую гармошку, кто-то бренчал на балалайке, начинались шутки, байки, пение хором, а иногда и танцы. Конечно же, такая минута расслабленности была людям необходима. Отец возвращался в барак поздно, долго не мог уснуть, вздыхал и крутился на нарах. Эту перемену в отце Сташек заметил уже при встрече.

— Сташек, отец со сплава возвращается! — заорал на весь барак Юзек Жепка, мальчишка немного старше Сташека, отец которого тоже был на сплаве. Кроме Жепки и русского рулевого, с ними ходили на сплав еще две девушки: Сташка Жутидло и Броня Барская.

Отец, широко улыбаясь, отбросил дорожную сумку, схватил Тадека на руки, высоко поднял над головой, прижал и поцеловал. Потом обнял Сташека, похлопал по худой спине и представил его стоящей рядом Бронке:

— Это и есть мой старший, Сташек. Вместе хозяйничаем. Ну, а это младший, Тадек. Я тебе уже говорил о них.

— Да я же их обоих знаю. А со Сташеком мы когда-то даже вместе в Каен ходили за хлебом.

— Папуля! — немедленно подхватил Тадек. — А нам хлеба в Каене не дали, я голодный был и даже заболел! А пани Земняк нам супа дала. И пани Корчинская…

— Сейчас будет тебе хлеб, папа привез.

Отец развязал вещмешок с хлебом. Броня тем временем протянула руку и хотела погладить Сташека по голове. Тот, не привыкший к таким ласкам, дернул головой, и рука девушки повисла в воздухе.

Броня действительно шла как-то с ребятами в Каен и всю дорогу пересказывала им «Огнем и мечом». Из всей «Трилогии» в бараке был только «Потоп». Она обещала при случае пересказать им и «Пана Володыевского», а может, и «Крестоносцев». Но такой случай пока не представился. Сташек по-своему даже любил Броню, но это еще не повод, думал он сердито, чтобы так его позорить, обращаться, как с маленьким, по головке гладить. И в голову ему в тот момент не пришло, что скоро он именно из-за этой самой Брони до крови будет драться с Казиком Грубой.

А дело было так. Шли они с мальчишками на рыбалку, встретили Броню, возвращающуюся с реки с охапкой выстиранного белья.

— День добрый! — вежливо поздоровался Сташек, которого еще мама научила, что с каждым знакомым нужно здороваться.

— День добрый, день добрый, Сташек! — ответила, улыбаясь, Броня и пошла своей дорогой.

— Хи, хи, хи, какой вежливый мальчик! «День добрый, пани!» — передразнил его Казик. — Но ты прав, подлизывайся заранее, пригодится.

— Ты чего?

— Не прикидывайся глупым, вроде ты не знаешь.

— А что я такого должен знать?

— Дурака корчишь? А то, что эта Броня скоро твоей мачехой будет. Вот что!

— Как это, моей мачехой? Что ты плетешь?

— Я плету? Да весь барак знает об этом, Броня с твоим стариком давно шашни крутит, еще со сплава…

Не договорил. Сташек бросился на него с кулаками, и только шедший с ними Эдек с трудом растащил дерущихся.

Корчинский умирал. Он уходил из этого мира в полном сознании, в неизбывной тоске. Именно в тоске. Все, что ему дано было вытерпеть физически, он уже в этом мире, наверное, пережил. Теперь он неподвижно лежал с закрытыми глазами на нарах в бараке, худой, как скелет, и такой слабый, что не мог поднять руки, чтобы утереть со лба заливающий его пот, или отогнать назойливую муху. Ничего не болело. Не хотелось есть. Изредка хотелось пить, и он с трудом облизывал засохшие синеющие губы. Тогда ухаживающая за ним мать вливала ему ложечку малинового отвара и отирала влажные виски. Уже неделю пребывал Корчинский в этом горячечном состоянии, мало чем отличающемся от небытия, хотя мозг его продолжал исправно работать. Да вот только не было сил высечь в себе даже слабую искорку воли. А когда человек теряет волю, ничто и никто ему уже поможет. И это Корчинский знал по собственному опыту каторжанина. А вот теперь и сам сдался и понял, что близится конец. Его мучили лагерные воспоминания. Мучили угрызения совести за то, что это он стал причиной несчастий, которые свалились на совсем юную Циню Бялер и такого же молодого Владека Лютковского. Зачем он тогда в Калючем уговорил их учить детей?! Лютковский погиб в ГУЛАГе в страшных мучениях. А что сталось с Циней Бялер? Этого умирающий Корчинский не знал…