Збигнев Домино - Польская Сибириада

— Я думала, мы все умрем с голоду в этом Калючем. Но Бог миловал. Дедушка Федосей, дай ему Боже здоровья, подстрелил лося и притащил к нам под барак. Это нас в прошлую зиму и спасло, — рассказывала пани Корчинская. — Некоторые в Усолье за продуктами ходили.

А там, в Усолье, безраздельно царил Янек Майка! Естественно не один, а вместе со своей черноокой, быстрой и ловкой, как белочка, буряткой Таимой, дочкой старика Егорова. Старый бурят принял поляка без всякого сопротивления, отдал ему дочь, а традиционным у бурятов «калымом», то есть выкупом за невесту, послужил пакетик прессованной махорки. Разохотившись, тесть хотел отдать Янеку и вторую дочку, Онойку, но зять сумел как-то от этого необычного предложения увильнуть. Они жили с Таимой одни в специально выделенном им доме — юрте. Танма занималась охотой на соболя. Но по мере необходимости снабжала весь род Оноев и всякой дичью. Янек, единственный оставшийся в поселке взрослый работоспособный мужчина, брался за все, где требовалась мужская рука. Танму он любил. Жилось ему в Усолье, как у Бога за пазухой, хоть бывали минуты, когда охватывала его дикая тоска по всему польскому. Весной Янек узнал о возвращении Корчинского. Не откладывая в долгий ящик, навестил его. А когда после весенних разливов немного просохло и можно было из Калючего выехать, привез Корчинских в Каен и сам навестил родителей.

В Каене Танма, не понимавшая польского, ни на шаг не отходила от Янека. Слушала странную речь, смотрела на резкие движения и жесты поляков, каких она никогда не видела у соплеменников, в бараке оглядывалась, как перепуганный зверек. Янек то и дело прижимал ее к себе и ласково гладил блестящие черные волосы. Ее свободная длинная туника из шкурок бурундука уже не могла скрыть, особенно от пристального взгляда женщин, округлившийся бременем живот.

— Интересно, на кого новорожденный будет похож? Майка, а ваша невестка крещенная или нет? Говорят эти здешние люди с косыми глазами, буряты или как их там, и вовсе нехристи, язычники, — беспокоилась бабка Шайна.

Танма не хотела ночевать в бараке. Они спали с Янеком на подводе, накрывшись полостью из оленьих шкур. Побыли два дня и поехали обратно в Усолье. Мать Янека плакала.

— Не плачьте, мама, не пропаду. Сами видите, не могу я ее в таком состоянии оставить одну. Моя ведь кровь. Пусть мне кто-нибудь даст знать, когда в польскую армию брать будут.

Танма, счастливая от того, что возвращается в родное Усолье и забирает Янека с собой, поклонилась матери в пояс.

Прошел обещанный месяц, А Долина со сплава не возвращался. Вернулись уже давно бригады, которые вышли из Каена позже, а Яна Долины все не было.

— Не бойся, вернется. Не один он задержался. Может, на мель сели? Река большая, берегов почти не видно, как там кого-то заметишь. Может, по дороге где-то задержался…

Так утешали Сташека те, кто вернулся со сплава. И тут же пускались в воспоминания, начинали рассказывать всякие были-небылицы. О том, какая вероломная Бирюса, полня водоворотов, неожиданных мелей, каменистых порогов, на которых менее опытные плотогоны могли даже плоты утопить. Ну, и о возвращении со сплава, в основном пешком, берегом реки или таежным бездорожьем.

Сташек стал беспокоиться, ничего ли с отцом не случилось. К тому же у них с Тадеком уже несколько дней не было ни кусочка хлеба. Кончился календарный месяц, кончились их хлебные карточки. В леспромхозе карточек Сташеку не выдали.

— Нет вас в списке. Тут написано: Ян Долина плюс два человека на содержании. А откуда я знаю, что это вы?

— Люди в бараке знают, могут подтвердить…

— Люди, люди! Люди все могут подтвердить. Карточки положены только кормильцу, а вы «иждивенцы» . Вернется отец, получите хлеб, не пропадет…

О своих проблемах Сташек никому не рассказывал. Даже Здиське. А просить у кого-то помощи не хотел и не умел. Была у него еще пара горстей крупы, ею заправлял свои сваренные из лебеды и крапивы супы. А если рыбу удалось поймать, так это было настоящее пиршество. Все, что он готовил, они с Тадеком съедали с утра, потом выходили из барака и весь день бродили вдоль Бирюсы в окрестной тайге. Что по пути нашли, то и ели: щавель, саранку, черемшу или другую зелень. В барак возвращались в сумерках и сразу ложились спать, потому что во сне голод легче обмануть.

К их огорчению, уже несколько дней, как испортилась погода. Похолодало, моросил мелкий надоедливый дождь. Густой туман затянул реку, заползал в тайгу. Мальчишки голодные, промокшие и замерзшие, бродили по прибрежным лужайкам, где чаще всего попадались кустики кислого щавеля. Тадек, босой, плохо одетый, щелкал зубами от холода, плакал и уже второй день жаловался, что у него болит живот. Под вечер они вернулись в барак. Сташек положил малыша на нары и пошел приготовить что-нибудь горячее. Была только лебеда. Даже соль кончилась. Он не хотел ничего просить взаймы у соседей, боялся, что они начнут расспрашивать, что он варит. Зеленая бурда из лебеды была безвкусная, противная. Тадек обжигал губы и не проглотил ни ложки. Сташек хотел подать ему пример, сам с трудом глотнул пару ложек бурды, но без соли она была несъедобной. Утром Тадек проснулся в горячке, плакал и звал отца. Бредил. Сташек вскипятил воды и попытался его напоить. Малыш захлебывался, плевался, не хотел пить. «Может, хоть немножко посолить?» — подумал Сташек и на этот раз решил пойти к пани Корчинской и занять у нее ложечку соли.