Збигнев Домино - Польская Сибириада

В то утро Сташек решил спустить лодку на воду. Выскочив из барака, он столкнулся со Здиськой.

— Осторожно, сумасшедший! Куда так мчишься?

Ему не удалось отвертеться от пронырливой Здиськи. А может, он и не очень старался, очень уж хотелось похвастаться кому-то своей лодкой. Вытребовал только от Здиськи страшную клятву, что никому не выдаст тайну, даже Эдеку, и они вместе побежали к Бирюсе.

Опробовали лодку в маленькой спокойной бухточке, отгороженной от течения большой реки полуостровом, густо поросшим лозняком.

— Поплыли туда! — потребовала Здиська и показала на песчаный нос полуострова.

— Если хочешь, можем даже на тот берег поплыть, к чувашам. Хорошая лодка, правда?

— Хорошая! Ой, не раскачивай так…

Но было уже поздно, оба тут же очутились в воде, а челнок плавал вверх дном! К счастью, было не глубоко и близко от берега. Мокрые, измазанные илом, они были похожи на чертенят.

Здиська не на шутку разозлилась.

— Боже, как я вернусь в барак? Как я выгляжу!

Делать было нечего, надо было снимать все с себя, стирать и сушить. Мало того, что они стеснялись друг друга, так еще на них тут же набросились целые тучи комаров и мошки. Здиська нашла решение:

— Пойдешь за те кусты и закроешь глаза! А я разденусь, постираю и повешу сушить на солнце. А потом там, где песок, зайду в воду. По самую шею. Тогда можешь выходить. Но только, когда я позову. Смотри, не подглядывай!

— Делать мне больше нечего, как подглядывать! Ну, ладно, ты спрячешься в воду, а я что?

— Отвернусь я, глупый. Не бойся, я тоже не буду на тебя смотреть.

Как решили, так и сделали. И хоть вода в бухточке была не проточная, пронизанная солнцем, оба ныряльщика уже через минуту посинели и защелкали зубами от холода. Когда они возвращались в барак, Здиська пригрозила:

— Запомни, если ты мальчишкам проболтаешься, что видел меня голую, я им расскажу, где ты лодку свою прячешь!

— Ага, уже бегу рассказывать… Ты ж сама это придумала.

— Что придумала?

— Ну, чтоб раздеваться догола.

— Свинья!

— А то ты меня голым не видела?!

— Я тебя? И не думала!.. Было бы на что смотреть…

А невезучий челнок недолго радовал Сташека. Даже весло, которое он выстругал из дранки, мало чему помогло. Лодка была неустойчивая, легко переворачивалась. Как-то Сташек раскрыл тайну лодки Эдеку, своему закадычному приятелю. Непонятно, что их толкнуло, но они взяли с собой Тадека и поплыли на Бирюсу. И чуть там не утонули. С большим трудом, еле живые от страха, добрались до берега и не успели отвернуться на секунду, как лодчонку подхватило быстрое течение, и только они ее и видели.

Как-то вечером, когда народ вернулся с работы, ребетня ворвалась в барак с криками, что кто-то к ним едет. Несколько человек из любопытства вышли за порог. В крутую горку со стороны каенских болот с трудом тащил повозку гнедой «монгол».

Вдруг кто-то крикнул во весь голос:

— Да это же Янек Майка!

Еще больше все были потрясены, когда с подводы, тяжело припадая на хромую ногу, стал слезать… пан Корчинский! Тот самый Кароль Корчинский, которого за обучение в Калючем польских детей НКВД арестовал и осудил на четверть века строгой каторги. Приехала и пани Корчинская, его мать, и какая-то черноволосая, с раскосыми глазами, молодая бурятка. Ее люди не знали, это была Танма из Усолья, которая прошлым летом сразу после амнистии служила полякам проводником в их походе через тайгу.

Бабка Шайна перекрестилась, как будто призрак увидела, и с плачем бросилась пани Корчинской на шею. Ахи, охи, радость, удивление и бабский плач! Корчинский, кожа и кости, сутулый, морщинистый, грустно улыбался беззубым ртом. И все время молчал. Пани Майка плакала, прижимаясь к давно не виденному сыну. Бурятка, окруженная любопытной детворой, вытирала до крови разъеденные комарами и мошкой глаза лошадки.

Да, это был уже не тот прежний жизнерадостный доброжелательный Корчинский! О своей судьбе рассказывал скупо. В канской тюрьме их разделили с Циней Бялер. Что с ней сталось, он не знает. А Владек Лютковский, к сожалению, не выдержал, умер в богучанском ГУЛАГе. Амнистия застала Корчинского там же, в Богучанах на Ангаре. Потом они несколько недель вместе с другими поляками добирались по бездорожью до Канска. Там на железнодорожной станции разошлись в разные стороны. Большинство поляков бросилось к первому попавшемуся, идущему на запад поезду. Одни хотели как можно дальше бежать из Сибири. Другие, особенно молодежь, решили искать польскую армию. Инвалид Корчинский в войска не годился, он решил вернуться в Калючее, где надеялся застать мать. Он не ошибся, старушка мать ждала его. Но само Калючее практически опустело. Коменданта разжаловали. Леспромхоз, потеряв рабскую рабочую силу, утратил интерес к поселку. Поляки бежали из этого проклятого места над рекой Поймой, куда глаза глядят. Сильвии Краковской дедушка Федосей помог уехать в Тайшет, где в лагере сидел ее муж. В Калючем после амнистии остались только те, у кого не было шансов выбраться оттуда собственными силами. Беспомощные вдовы с малыми детьми, одинокие старики, инвалиды и тяжелобольные. Никто ими не интересовался. Хлеба не было. Даже соль кончилась. Еду приходилось добывать самим. Только тайга и Пойма их кормили.