Збигнев Домино - Польская Сибириада

— «Ты тоже польская красавица» , сказал он. И так на меня посмотрел! Вера, я боюсь его, знаешь… А еще он меня в «стукачки» вербует. Что мне делать?

— Вот сука! Ты знаешь, Целина, сколько у него в больнице любовниц? Наверное, только с «гарпагоном» еще не переспал. Да она его сама когда-нибудь изнасилует. Хотя нет, наша начальница предпочитает девочек.

— Да ты что?

— Значит к тебе еще не подбиралась? Это ж старая лесбийка! А если Красильников начнет к тебе приставать, дай по морде и все тут. И сразу кричи. Они этого боятся. Вот старый козел! «Стукачка», польская красавица… В случае чего — по морде! Спи, сестренка, утро вечера мудренее.

А на следующий день Красильников выслушал донос Веры о том, что Целина занимается в камере враждебной пропагандой, расхваливает заключенным панскую Польшу, а советский строй ей не нравится, что больным полякам она дополнительно выдает лекарства. К тому же эта Бялер вовсе не полька, а еврейка!

— Ты с ума сошла, Верка? — разозлился Красильников. Ему все это было не на руку. — Подтвердишь свои слова как свидетель?

— А зачем? Отправь ее отсюда первым же этапом, и все в порядке. Я тебе ничего не говорила. Ты что, хочешь, чтоб меня в камере задушили? Отправь ее, Женя, зачем она тебе нужна?

— Не лезь на меня, Верка, не сейчас, не сейчас. Ну ты и фрукт… Подожди, на ключ запру.

Из доноса Верки «кум» сделал один полезный вывод: политически сомнительная польская спецпереселенка не может больше работать в больнице, потому что нет никакой гарантии, что ее контакты с другими польскими заключенными не нанесут ущерб советской власти. В оперативном плане она не подает надежд на возможность вербовки.

Заключенным здесь ничего не объясняют, ничего не сообщают. Как-то утром Целину не впустили в больницу, велели забрать все вещи из камеры, и надзиратель отвел ее в режимную часть тюрьмы. А ночью группу заключенных, и среди них Циню, под усиленной охраной доставили на железнодорожную ветку в Канске и погрузили в «вагонзак», специализированный вагон для транспортировки заключенных. «Вагон заключенных» — зарешеченный темный, абсолютно изолированный от внешнего мира. Два отдельных помещения для конвоя, и просматриваемые вдоль всего вагона клетки с мощными решетками. Вдоль клеток — узкий проход. Куда отправляется этап, не знает никто — кроме коменданта конвоя. На этот раз «вагонзак» был разнополый. Две клетки для женщин, две для мужчин. Тесно. Много блатных. Они тут правят. Как только вагон тронулся, конвоиры еще раз пересчитали заключенных и прикрутили карбидную лампу. В вагоне забурлило, как в улье. Женщины и мужчины вместе, в одном вагоне! Правда, их разделяют решетки, но они видят друг друга, чувствуют, переговариваются. Взаимное, подавленное долгой тюремной изоляцией вожделение нарастает с каждой минутой. Все несдержаннее становятся слова, вульгарнее жесты. На расстоянии складываются пары, они перекрикиваются друг с другом, возбуждаются, обнажаются, онанируют, пожирают друг друга взглядом. В воздухе висит тяжкий смрад немытых тел, спермы и мочи. «Пахан» блатных, с татуировкой даже на лице, охрипшим голосом кричит женщинам:

— Бабы, а что если нам «трамвайчик» сообразить? Один раз живем, бабы!

В ответ ему несется единый одобрительный вой.

— Ну, давай! Все!

Смертельно напуганная Целина сидит, сжавшись в комочек, в углу. Она еще не знает, к чему все идет, но чувствует, что готовится что-то ужасное. У нее нет пока достаточного тюремного опыта, чтобы знать, что «трамвай» на языке заключенных означает всеобщую попойку и сексуальные оргии. Нужно только уговорить конвой, чтоб закрыл глаза или сам принял участие, сел в такой «трамвай».

«Пахан» был не дурак и пользовался авторитетом. Он быстренько договорился с начальником охраны. На ближайшей станции в вагоне появилась водка. Конвой взял свою долю. Но прежде чем открыть клетки, каждый из охранников выбрал что-нибудь для себя. На Целину положил глаз сам комендант. Он затащил ее в свое купе, силой влил в нее водку, насиловал и развлекался с ней всю ночь.

Этап пьяного «вагонзака» закончился в Черемхове, недалеко от Иркутска. Конвой и больные с похмелья заключенные кое-как привели себя в порядок. Вечер в Черемхове был холодный, порошил мелкий снег. Заключенные вытащили из вагона трупы трех женщин — не вынесли группового насилия. Смерть заключенных никого не трогала, важно, что количество сходилось. А умереть человек всегда может. От чего угодно. Кого в ГУЛАГе это могло волновать… Целина, дрожа от холода, еле двигаясь от боли, на выходе разминулась с комендантом.