Збигнев Домино - Польская Сибириада

Субботний вечер. Завтра свободное от работы воскресенье. Случалось иногда такое. Данилович лежал на нарах и смотрел на мигающий в печке огонь. Если и думал он о чем-нибудь, так только о завтрашнем выходном, о том, что можно большую часть дня проваляться на нарах. Вволю выспаться. Может, Наталка приснится? Хоть в последнее время все чаще и настойчивее снились ему огромные калачи, которые каждую неделю в Червонном Яре пекла его мама.

К нарам подошел рассыльный и дернул его за плечо.

— Ты Данилович?

— А что?

— «Кум» вызывает. И бегом, он ждать не любит.

Вызывает, так вызывает. Какая разница, зачем. После того первого разговора Данилович редко встречал комиссара Лопухина, а тот его больше не вызывал. Но, видно, хорошо его запомнил, потому что при каждой встрече с ехидной усмешкой задавал один и тот же вопрос:

— Ну, как там, пан офицер? — последние два слова особенно растягивал и акцентировал. И уходил, не ожидая ответа.

Наверное, поэтому среди блатных Ежи ходил с прозвищем Офицер. Дрожа от холода, пробирался он по узкой тропке между сугробами. Под вечер — трескучий мороз. Огонек в комнате «кума». Ежи постучал.

— Входи!

С первого взгляда было ясно, что Лопухин выпил. На столе стояла початая бутылка водки, открытая банка «свиной тушенки» , куски хлеба на газете, луковицы. В комнате было тепло, почти жарко. Наверное, от этого тепла, от запаха еды зашумело в голове у Даниловича. Он снял шапку, отер с лица иней.

— По вашему приказанию прибыл, пан комиссар.

— Вот это доклад! Сразу видно, пришел польский офицер. Тебе бы еще шевровые сапоги да портки в обтяжку… Садись Данилович, — указал рукой на табурет, — подвинься ближе к столу.

Лопухин встал, достал из шкафа второй стакан, наполнил и поставил перед Даниловичем.

— Ну, выпей, пан офицер, для «сугрева». Мороз, наверное, чертовский?

— Мороз. Но я не офицер.

— Ну, до дна.

Лопухин пил водку смакуя, мелкими глотками. Мозг Даниловича работал на полных оборотах. Что ему нужно? Что затевает? А черт с ним! Взял стакан, рука дрожала, давно не пил он водку. Поднес стакан к губам и выпил все содержимое двумя глотками.

— Закусывай, — показал комиссар на стол, а сам потянулся за луковицей и стал грызть ее как яблоко. Данилович сделал то же самое, но из изъеденных цингой десен стала сочиться кровь. Данилович слизывал ее и глотал вместе со жгучими кусками лука.

— Так говоришь, Данилович, что ты не офицер?

— Нет, пан комиссар. Я капрал.

— Капрал… В тридцать девятом на войне был?

— Был.

— С нами воевал?

— Нет. Немцы меня в плен взяли, а потом отпустили, я на Подолье, домой вернулся.

— Ну, скажем, это правда… Ты ешь, ешь, не стесняйся, ты сегодня у меня в гостях.

Лопухин намазал кусок хлеба толстым слоем тушенки и подал Ежи. Тот почти автоматически взял хлеб. Зверский голод требовал пищи. И его рука держала хлеб. Ел. Он бы мог сожрать этот кусок в одну секунду, но невероятным усилием воли сдерживал себя, откусывал маленькими кусочками. Лопухин все больше пьянел, вероятно, успел немало выпить еще до встречи. Опять разлил водку по стаканам.

— А ты знаешь, Данилович, что я в тридцать девятом освобождал Западную Украину? Ты откуда?

— С Подолья. Залещики…

— А город Львов знаешь?

— Не был там никогда, — на всякий случай соврал Ежи.

— Жаль. Красивый город. А какие девушки!.. «Прошу паненки, цалуе ручки»… А знаешь ли ты, что на войну с поляками я пошел добровольцем? Не знаешь, откуда тебе знать… Ненавижу я вас, поляков! Понимаешь? Ненавижу!.. Ни черта ты не понимаешь. Боишься меня, и все… Не бойся, Лопухин не такой, свою гордость имеет. Пей, ешь, сегодня ты мой гость… Пей, пей!.. А знаешь, почему я вас ненавижу? Вы моего отца убили! Он с Буденным шел в двадцатом. Это уланы ваши закололи моего отца пиками… Остались мы с матерью сиротами. Мне десять лет тогда было. Я был старший. Нужда, голод. Из-за вас, поляков. Глупости болтаю? Ты сиротой не был, не знаешь: голод, вонь, нищета… — Лопухин протер глаза рукавом. Часть водки расплескалась по столу. Пил один, не обращая внимания на Даниловича. И продолжал свой монолог: — Я вам, белополякам, мстить за отца поклялся, за мою сиротскую долю, до конца жизни… Ты знаешь, Данилович, сколько я ваших… вот этими руками!.. Во Львове был? Не был. Ну и хуй с тобой . А я был! Мы офицеришек ваших элегантных, как скотину, штыками гнали… А я только их спрашивал, кто с нами в двадцатом воевал… И своими руками этих сукиных детей как вшей давил… Ты офицер или нет? Ну, говори! Говори, Данилович, а то я тебе пулю в лоб всажу…