Збигнев Домино - Польская Сибириада

Молчание прервал Мантерыс.

— Панове, делайте, что хотите, я все это бросаю к чертовой матери и бегу отсюда.

Мужики переглянулись.

— Ну чего нам здесь ждать? Пока все не перемрем, пока вши нас в этих засранных бараках не сожрут? На свете такое творится, а мы тут сидим, как дураки, ждем у моря погоды… Нет, мужики, я завтра собираюсь, и только вы меня и видели!

Они знали Мантерыса, знали его горячность, но в том, что он сейчас говорил, был свой смысл.

— А выпустят ли нас отсюда?

— Из Калючего выпустили, и отсюда выпустят. Амнистия ведь, мы теперь «союзники».

— Должны отпустить, мы же хотим найти наши войска.

— Помните, сколько сразу после амнистии было разговоров о Сикорском, о Сталине, о польской армии? А тут год прошел — и ни слуху, ни духу. Мантерыс прав, нечего нам тут ждать!

Время для похода было подходящее. Июль. В тайге сухо, реки опали, полно грибов и ягод по дороге. К тому же все немного заработали на сплаве.

Чтобы отправиться в путь, нужно было получить разрешение НКВД, «справку» от комиссара Сабурова.

К комиссару отправили Долину и Шайну. Они застали его за чисткой двустволки после утренней охоты на рябчиков.

— По какому делу, господа поляки?

Изложили ему свою просьбу. Похоже, она его не удивила.

— Думаете, вам где-то будет лучше? Война, везде одно и то же…

— Да мы не лучшей жизни ищем, пан комиссар. Хотим до железной дороги добраться, может, армию свою найдем. Вы же нам сами газеты читали.

— Читал, читал. Ну что ж, вы правы, время летит. Хотите счастья искать, ищите. Но пропуска получите только до Шиткино. Там наш райцентр, там военкомат, я дальше отпустить не могу.

За прошедший в Каене год Сташек Долина вырос, возмужал. Другими глазами смотрел на мир. Беззаботное мальчишеское детство осталось там, в Польше. А после смерти мамы он его почти забыл.

Пошли они однажды с отцом на ночную рыбалку. Закрепили вершу на стремнине, забросили лягушку на крючке в ленивом заливчике, может, утром сом соблазнится. Собрали хворост, развели костер. Тадек вскоре свернулся клубочком и уснул. Отец заботливо прикрыл его фуфайкой.

— А ты, Сташек, не ляжешь? Ночь долгая, поспи немного.

— Не хочется, папа, я с тобой посижу.

Угрожающе бурлят водовороты на реке, шумит тайга. Отец подбросил веток в огонь, помешал угли палкой. Искры фонтаном взметнулись в небо.

— Ночь темная, как сажа, парит. Может, что-нибудь поймаем. Завтра воскресенье, в Польше мы бы в костел пошли… Интересно, как там дедушка с бабушкой в Калиновой, что с нашим домом в Ворволинцах? Как же время летит! Третий год скитаемся. Два года уже, как мама наша умерла. Думаешь, Сташек, я не вижу, как вы без мамы мучаетесь? Тадек маленький еще, ему забота нужна.

Потянулся за палкой, опять расковырял угли, и новый сноп искр выстрелил в темноту. Отец долго молчал, еще раз поправил костер и охрипшим голосом спросил:

— А что ты, сынок, скажешь, если я женюсь?

Сташек не смог ничего ответить, молча вскочил и скрылся в тайге. Ослепленный темнотой, наталкивался на деревья, больно царапался ветками кустарника. Во рту чувствовал соленый вкус слез и горький вкус хвои. Отец не стал догонять его, звать. Но когда, выплакавшись, Сташек несмело подошел к угасающему костру, отец обнял его:

— Ой, сыночек ты мой, сыночек…

Больше отец к вопросу женитьбы не возвращался. Но это отнюдь не значило, что он перестал интересоваться Броней. А Сташек с каждым днем все больше убеждался, что именно о ней думал отец, когда говорил о новой женитьбе. Броня же все чаще, хоть со всевозможной деликатностью, вмешивалась в их семейные дела. Напуганный, внутренне бунтующий против этого Сташек не уступал ее спокойной доброте. Тадека же Броня подкупила окончательно: водила малыша за ручку, как могла, подкармливала, заманивала ласками. Вскоре стало привычным делом, что Броня им стирает, латает поношенные портки и рубашки. Сташеку не приходилось даже специально прятаться и подслушивать бабские пересуды, какая, мол, эта Броня добрая да хозяйственная, как она заботится о «сиротках Долины, как мать родная»! Такая молодая, а так к вдовцу и его сиротам привязалась!

Бирюса дымилась предрассветным туманом. Они уезжали из Каена, Стеша перевозила их паромом на другой берег. Паром пристал к помосту. Стеша ловко закрепила швартовый канат на причальной тумбе.

— Ну, с Богом, выгружайтесь. Дальняя дорога вас ждет.

Люди из Червонного Яра, которые продолжали держаться вместе, в очередной раз отправлялись в неизвестность. Бабка Шайна подоткнула юбку, смочила два пальца в Бирюсе и вслух помолилась: