Седжал Бадани - След сломанного крыла

Деловая хватка Эрика редко проявлялась в нашей совместной жизни. У него не было причины демонстрировать мне свою властность. Я с самого начала была послушной женой, словно готовилась к этому всю жизнь. Одежда, деньги, общественные обязанности — все это было обычным, нормальным для меня. Я была рождена для того, чтобы стать женой. Теперь мне тошно вспоминать об этом. Когда его призвание успело вытеснить мое? Я с легкостью приняла традиционное распределение ролей, хотя никто от меня этого не требовал. Но внутренний голос безжалостно напоминает, что я никогда не брала на себя роль, которая могла бы укрепить мое положение, — роль матери .

Оставаться дома мне сейчас невыносимо, и я хватаю ключи, бегу к машине и уезжаю. Почти машинально я направляюсь туда, где всегда была в безопасности — к родительскому дому. Мысленно я все еще называю его «родительским», а не «маминым». Для меня это по-прежнему дом, где я получила от отца целый мир. И так будет всегда, даже если папе больше не суждено переступить порог своего жилища.

Против обыкновения я открываю дверь своим ключом — у меня всегда был ключ от нашего дома. Даже если папа менял замок, он обязательно делал мне дубликат. Он говорил, что это может пригодиться в случае, если с ними что-то случится. И вот с папой случилось самое страшное, но мой ключ оказался бесполезным. Я ничего не могла сделать, чтобы помочь отцу.

— Триша? — удивленно произносит мама. Она спускается по лестнице. На ней все еще пижама, волосы распущены. — Что ты здесь делаешь, бети?

Она делает еще несколько шагов вниз и обнимает меня. Я крепко прижимаю ее к себе, крепче, чем когда-либо раньше.

— Я подумала, что мы можем вместе пойти в кафе, — придумываю я на ходу предлог для визита.

— В десять утра? — она берет мою руку в свои. Руки у нее теплые, и я крепко держусь за них, радуясь их надежности. — Давай присядем.

Мы идем в комнату, где на полке над камином выстроились в ряд рамки с фотографиями трех ее дочерей и Джии. А вот все фотографии отца исчезли. Я отнимаю у мамы свою руку и оглядываю комнату, будто вижу впервые. Все напоминания о нем исчезли. Корзина, в которой он хранил газеты. Его футляр для очков. Его тапочки, которые всегда стояли под его любимым диваном. Я оборачиваюсь к матери, чувствуя, как мной овладевает негодование:

— Ты все убрала, мама? Ты не оставила ничего, что напоминало бы нам о папе?

Прежде чем она успевает ответить, я начинаю выдвигать ящики письменного стола. Бывало, я не могла уснуть и спускалась, чтобы попить воды среди ночи, а он сидел здесь, в сотый раз пересматривая фотографии, привезенные из Индии. Я садилась к нему на колени, и он рассказывал мне истории из своего детства, истории о доме, где был счастлив. Ящики с грохотом падают на пол. Все детские фотографии отца исчезли.

— Где они? — спрашиваю я, повернувшись к ней. — Где все его фото?

— Зачем? — спрашивает она тихо. — Зачем они тебе?

— Он мой отец! — кричу я на нее, впервые в жизни. — Может быть, ты думаешь, что он никогда не вернется, но я не верю, — мне хочется ударить ее, ударить так, как это делал папа. Мне хочется напугать ее, чтобы она поняла, как страшно мне. — Он не умер!

— Нет, — она спокойна, как никогда. — Но я надеюсь, что он умрет.

У меня подгибаются колени. Я плюхаюсь на диван и хватаюсь за голову:

— Что? Почему?

Я знаю, что это смешные, глупые вопросы, тем не менее задаю их. Я была уверена, что отец перестал бить ее после того, как мы покинули дом. Поскольку в доме не осталось детей, которые могли его раздражать, он уже не имел причин набрасываться на нее.

— Ведь он перестал избивать тебя, не так ли?

— Да, — она отвечает кратко, словно мы находимся в зале суда и все ее реплики отрепетированы заранее. — В последний раз это случилось в тот день, когда уехала Соня.

Я изумленно поднимаю на нее глаза. Воспоминания об этом дне все еще преследуют нас. Оказывается, уйти из этого дома было так легко. Но никто из нас раньше не думал об этом, поэтому, когда Соня ушла, для остальных это стало откровением:

— Почему?

Я не видела в этом никакого смысла. Соня никогда не была отцовской любимицей, обычно он ее просто не замечал. Почему ее уход так повлиял на него?

— Потому что в этот день я сказала ему, что хочу развода.

С ужасом глядя на мать, пытаясь вникнуть в то, что она только что произнесла, я спрашиваю:

— Ты просила у него развода? И что же случилось потом?

— Он избил меня сильнее, чем когда-либо раньше, — говорит она обыденным тоном, словно речь идет о погоде. — А потом заплакал, как водится, и стал твердить, что всю жизнь содержал меня, работал ради меня и вас. Он сказал, что наделал ошибок, но сожалеет о них, — она помолчала, глядя в пространство с отсутствующим видом. — Я впервые в жизни услышала от него такие слова. Он сказал, что не знает, как надо любить, что он только учится.