Джером Сэлинджер - Дж. Д. Сэлинджер [litres]

Если или когда я начну ходить к аналитику, очень надеюсь, он будет достаточно дальновиден, чтобы впускать на консультации и дерматолога. Специалиста по рукам. У меня на руках шрамы от того, что я прикасаюсь к определенным людям. Однажды в парке, когда Фрэнни еще лежала в коляске, я положил руку на ее пушистую макушку и слишком долго держал. В другой раз, в «Лоуз» на Семьдесят второй улице с Зуи на страшном кино. Ему было лет шесть-семь, и он залез под кресло, чтобы не смотреть на страшное. Я коснулся его макушки. Определенные головы, определенные цвета и текстуры человеческих волос оставляют неуничтожимые следы на мне. И другие вещи тоже. Однажды Шарлотта убегала от меня возле студии, и я схватил ее за платье, чтобы остановить, не отпускать. Желтое хлопчатое платье, я его любил, потому что оно было ей длинно. У меня на правой ладони до сих пор лимонно-желтая отметина. Господи, если и клеить на меня клинический ярлык, я, наверное, параноик навыворот. Подозреваю, что люди замышляют одарить меня счастьем.

Помню, что закрыл дневник – и даже захлопнул – на слове «счастьем». Затем несколько минут посидел с дневником под мышкой, пока не осознал легкой неловкости от того, что слишком долго сижу на краю ванны. Встав, я обнаружил, что потею гораздо обильнее, чем раньше, будто я только что из ванны вылез, а не просто посидел на краю. Подошел к корзине для белья, поднял крышку и едва ли не в ярости метнул дневник Симора в какие-то простыни и наволочки на дне. После, за неимением плана получше и поконструктивнее, вернулся и опять сел на край. Пару минут поразглядывал Тяпину надпись на зеркале, а потом вышел из ванной и слишком резко захлопнул за собой дверь, будто одной лишь силой это место можно было запереть навеки.

Следующей остановкой была кухня. К счастью, в нее имелся вход из коридора, поэтому заглядывать в гостиную и встречаться с гостями не пришлось. По прибытии туда, закрыв распашные двери, я снял тужурку – форменную сорочку – и кинул на эмалированную столешницу. На то, чтобы снять обмундирование, у меня, кажется, ушли все силы, и я некоторое время постоял в одной футболке – просто отдыхал перед тем, как приступить к геркулесовым трудам по смешению коктейлей. Затем резко, словно за мной невидимо следили сквозь дырочки в стене, я принялся открывать шкафчики и дверцы холодильника в поисках ингредиентов для «томов-коллинзов». Все нашлось, только вместо лаймов лимоны, и через несколько минут я сварганил несколько приторный кувшин коктейля. Снял с полки пять стаканов и поискал глазами поднос. Это оказалось так трудно и отняло у меня столько времени, что я уже слабо, но слышимо поскуливал, открывая и закрывая дверцы шкафчиков, когда наконец его отыскал.

И вот, когда я уже выходил из кухни с кувшином и стаканами на подносе, снова надев тужурку, над головой моей зажглась воображаемая лампочка – как в комиксах, если героя вдруг блистательно осеняет. Я поставил поднос на пол. Вернулся к буфету и снял с полки недопитую пинту скотча. Принес стакан и налил себе – отчасти случайно – по крайней мере на четыре пальца. Долю секунды критически разглядывал стакан, а потом, словно какой-нибудь тертый герой вестерна, одним смертельно серьезным махом все заглотил. Мелочь, могу добавить, о которой я здесь отчитываюсь перед вами с явным содроганьем. Все правильно, мне тогда было двадцать три года, и я, может, поступал, как при сходных обстоятельствах поступил бы любой теплокровный двадцатитрехлетний дурень. Но тут все не так просто. Я о том, что, как гласит расхожее выражение, Я Не Пью. После унции виски, как правило, либо меня неистово тошнит, либо я начинаю озирать помещение на предмет скептиков. После двух унций, бывало, я начисто отрубался.

Тот день, однако – и это беспрецедентное преуменьшение – не был обычным, и я, помнится, когда снова взял с пола поднос и направился прочь из кухни, никаких обычных метаморфических перемен в себе не ощутил. Казалось, что в животе подопытного разливается необычайное количество тепла, но и только.

В гостиной, куда я внес свой груз на подносе, гости мои не являли благоприятных перемен – за исключением того воодушевляющего факта, что в группу влился дядя отца невесты. Он устроился в старом кресле моего покойного бостонского терьера. Крохотные ножки его были скрещены, волосы причесаны, пятно от подливки, как всегда, останавливало взгляд, и – глядите-ка! – сигара зажжена. Мы обрадовались друг другу чрезмернее обычного, словно все эти наши прерывистые разлуки вдруг показались нам обоим слишком долгими и совершенно нестерпимыми.