Джером Сэлинджер - Дж. Д. Сэлинджер [litres]

– Никто не трогал твою бритву, юноша. И почему же это он красавчик и фуфло, могу я спросить?

– Почему? Да потому что. Вероятно, потому, что оно того стоит. Я тебе одно могу сказать. Если он хоть сколько-то переживает за Фрэнни, спорим на что угодно – причины у него самые мерзкие. Вероятно , он переживает, потому что ему не хотелось уходить до конца этого чертова матча, – переживает, потому что наверняка это показал, но знает, что Фрэнни совсем не дура и заметила. Прямо вижу, как этот гаденыш сажает ее в такси и в поезд, а сам думает, успеет ли вернуться до конца тайма.

– Ох, да с тобой и не поговорить уже! Ну никак же невозможно. Даже не знаю, зачем пытаюсь. Ты совсем как Дружок. Думаешь, все что-то делают почему-нибудь чудному. Люди что, не могут кому-то звонить просто так, без гаденького себялюбия?

– Именно – в девяти случаях из десятка. И этот зануда Лейн – не исключение, будь спок. Слушай, да черт возьми, я как-то вечером разговаривал с ним двадцать минут и чуть не сдох, пока Фрэнни собиралась, и говорю тебе – он огромный ноль без палочки. – Зуи подумал, задержав ход бритвы. – Что же он такое нес? Что-то крайне подхалимское. Что же это было?.. А, да. Да. Он мне говорил, что когда был мелким, каждую неделю слушал нас с Фрэнни – и знаешь, что он делал, гаденыш? Превозносил меня за счет Фрэнни. Только лишь затем, чтобы подольститься ко мне и похвалиться своим модненьким лигоплющевым интеллектишком. – Зуи чуть вывалил язык и испустил смягченный и модулированный «бронксский привет». – Тьфу на него, – сказал он и снова поднес к лицу бритву. – И тьфу на всех этих школяров в беленьких ботиночках, которые у себя в колледжах редактируют литературненькие журнальчики. Мне подавай честного жулика.

Миссис Гласс уставила долгий и странно понимающий взгляд в его профиль.

– Он молоденький мальчик, и колледж еще не окончил. А от тебя люди нервничают, юноша, – на редкость уравновешенно сказала она. – Тебе либо кто-то нравится сразу, либо нет. Если да, ты сам как раскроешь рот, так никто больше и слова не вставит. А если тебе кто-то не нравится, как оно в основном и бывает, ты просто сидишь как смерть козиная, и пусть человек себе болтает, пока лбом в угол не упрется. Я наблюдала за тобой такое.

Зуи обернулся всем корпусом и посмотрел на мать. Повернулся и посмотрел точно так же, как в то или иное время все его братья и сестры (и особенно братья) поворачивались и смотрели на нее. Не с объективным удивленьем пред истиной, какой бы дробной та ни была, истиной, проглянувшей сквозь вроде бы зачастую непроницаемую массу предубеждений, клише и банальностей. Но – с восхищением, нежностью и, в немалой степени, с благодарностью. И как ни удивительно, миссис Гласс неизменно принимала эту их «дань» как прекрасное должное. В ответ она смотрела на сына или дочь, одаривших ее таким взглядом, милостиво и скромно. И теперь обратила этот свой милостивый и скромный фасад к Зуи.

– Это правда, – сказала она без малейшего упрека в голосе. – Ни ты, ни Дружок не умеете разговаривать с теми, кто вам не нравится. – Она немного подумала. – Точнее, кого вы не любите, – поправилась она. А Зуи не отрывал от нее взгляда, не брился. – Это неправильно, – сказала она – сурово, печально. – Ты становишься слишком похож на Дружка, когда ему было столько же. Заметил даже твой отец. Если тебе кто не нравится за две минуты, ты его вычеркиваешь навсегда. – Миссис Гласс рассеянно перевела взгляд на синий коврик. Зуи по-прежнему стоял как можно неподвижнее, чтобы не сбивать ее с настроя. – Нельзя жить на свете с такими сильными любовями и нелюбовями, – сообщила миссис Гласс коврику, затем повернулась к Зуи и окинула его долгим взором, в коем резонерства было очень мало, если было вообще. – И не важно, что ты там себе думаешь, юноша.

Зуи пристально глянул на нее, потом улыбнулся и, отвернувшись, обозрел в зеркале свою щетину.

Наблюдая за ним, миссис Гласс вздохнула. Нагнулась и растерла окурок о край металлической мусорной корзины изнутри. Почти сразу же закурила снова и произнесла – с большим нажимом:

– В общем, твоя сестра говорит, что он блестящий мальчик. Лейн.

– Это в ней женское говорит, дружок, – ответил Зуи. – Я знаю этот голос. Ох как же этот голос мне знаком! – С лица и горла у него уже исчезли последние следы пены. Одной рукой он критически ощупал шею, затем взял помазок и стал опять намыливать стратегические участки. – Ладно, и что Лейн имел сказать по телефону? – спросил он. – Что же стоит за кручиною Фрэнни, по версии Лейна?