Александр Сегень - Тридцать три удовольствия

Она все с таким же окаменелым выражением встала с кровати и направилась к двери. У порога резко обернулась и выпалила:

— Я вам не Ротик!

Это были ее последние слова. Она вышла вон и, сильно хлопнув дверью, исчезла из моей жизни.

Прощай, прощай, мой милый и глупый Ротик.

Сев на кровать и глядя на превосходно справившийся со своей ролью лифчик сестры, я позволил чувству жалости к Ротику охватить меня. В эту самую минуту позвонил телефон. Сейчас она спросит, действительно ли я делал массаж, а я отвечу, что не было никакого массажа, а был факт измены, и ей еще чего доброго захочется великодушно простить меня.

— Мамочка, привет, — раздался в трубке голос Николки. Звучал он, надо сказать, не очень весело. — Как поживаешь?

— Вполне прилично поживаю. Только что меня оставила любимая женщина.

— Что, серьезно? Ну ты даешь. И таким веселым тоном это говоришь?

— А как еще прикажешь? Ты же сам мне читал то стихотворение Гумилева. Не помню, как называется. Что если женщина с прекрасным лицом уходит от вас, то нужно… То есть, нет, что если она говорит, что не любит, надо встать и уйти не оглядываясь и не возвращаться больше. Правильно?

— Примерно так.

— Ну а вы как там?

— Кто — мы?

— Ну привет! Одеколончик и Птичка.

На том конце провода раздался тяжелейший вздох, вслед за которым последовало хриплое признание:

— Она меня бросила.

— Ничего себе! Как же так? Не может быть, не верю!

— Вот так. Собрала вещи и укатила в Киев.

— А в чем причина?

— Во мне. Я — скот. Я ей грубость одну сказал. Потом просил прощения, но она не простила и уехала. Мне теперь жить не хочется. Да что я говорю, у тебя, вон, тоже самое.

— Нет, у меня гораздо проще. Я нарочно все подстроил так, чтобы она ушла от меня.

— Ротик?

— Ротик, Ротик. Ну и что ты теперь собираешься делать?

— Федька, поехали со мной в Киев.

— Поехали, конечно, только я-то тебе зачем?

— Понимаешь, я один не смогу. Надо как-то по-особенному ее вернуть. Как мы тогда в Египте. Выкрасть ее. Жаль, что Ардалион сейчас противный. Эх, вот если бы Тяга! Ну что, поедем?

— Когда?

— Да хоть сегодня или завтра. А?

— Такое стремление мне по душе. Решено, завтра едем.

— Спасибо тебе! Слушай, мне неловко, но я опять на мели. Ты деньгами богат? Я тебе и так кучу должен, но мы уже точно в июле едем в Мексику, и там все четко. В конце осени я вернусь с полными карманами долларов. Буду богаче Ардалиона.

— Я в этом не сомневаюсь. Не волнуйся, деньги есть. Вернем твою певунью.

За все эти три месяца — январь, февраль и март, пока у меня продолжался скоротечный роман с Ротиком, я всего три раза виделся с Николкой и Ларисой. Эти встречи, как три бусины, висели на серебряной нити, а этой нитью был голос Птички, поющей под гитару свои странные песни. Первый раз мы встречались в январе на дне рождения у Ардалиона Ивановича, который отмечался в некоем частном ресторанчике для всяких мафиози, к которым принадлежал и наш добрый друг Тетка. Зал ресторанчика был обставлен в самых лучших традициях нэпмановской культуры — на занавесях бантики, мебель отличная, но самых разных стилей, в одном углу — небольшой сад из искусственных цветов и кустарников, маленький, журчащий фонтанчик, на краю которого — чучело крокодила, а самое главное — другое чучело, стоящее у входа с поднятой лапой и бывшее некогда бурым медведем. Публика подобралась самая разношерстная — я с Ротиком, Николка с Птичкой, Мухин со своей благоверной Машей, при Ардалионе Ивановиче состояла ослепительно красивая брюнетка, на полголовы выше его, курившая сигареты через длинный мундштук и за весь вечер не промолвившая и четырех слов. Кроме малых сих, за длинным столом расселись, пили, ели и произносили длинные и унылые тосты одинакового вида люди, сытые, холеные, шкафоподобные в своих двубортных сияющих пиджаках и модных галстуках, типа того, который подарила Шарикову кухарка. Они как раз тогда только-только вошли в обиход в среде активизировавшихся «предпринимателей». Я полагал, что Птичка не станет петь для такого сорта публики, но ошибся — нисколько не смущаясь, она взяла принесенную ей гитару и запела. Кстати, именно в тот день Николка признался мне, что в театре оперетты Лариса была вовсе не артисткой, а гримером.

— Так это же отлично! — похлопал я его по плечу.

— Я тоже так думаю, — улыбнулся он. — Не склонен я доверять актрискам и очень был рад, когда узнал.

Несмотря на то, что виновник торжества бурно аплодировал пению Птички, его друзья-мафиозы отнеслись к ее чудесным песням весьма сдержанно, один из них принялся рассказывать, как он недавно был на какой-то вечеринке у Аллы Пугачевой, другой и вовсе в самых откровенных выражениях поведал миру о своих взаимоотношениях с певицей Азизой. Причем, надо сказать, что в тот момент я даже ни разу не вспомнил о Закийе Азиз Галал, хотя сходство имен должно бы было мне хоть на мгновенье воскресить каирскую ночь.