Александр Сегень - Тридцать три удовольствия

— Впервые целую девушку в кличку!

— Как это? — спросила Катенька с несколько ошалевшим видом. — A-а! В ротик! Вот тебе!

И она очень ловко подставила мне подножку, я упал на бок и уже лежа видел, как к Катеньке подошел Лопатин. Лицо его было окровавлено, и Катенька, как тяжелораненого, повела его в дом.

Битва закончилась, а до Нового года оставалось еще два часа. Вернувшись в дом, все привели себя в порядок и стали пить глинтвейн, который хозяева приготовили для нас, покуда мы резвились, и рассказывать небывалые истории.

— А вот такое бывает в жизни? — мне не терпелось показать присутствующим бутылку страшного старика. Все по очереди стали разглядывать мой чудесный александрийский сувенир, спрашивали, каково предназначение, я ответил, что в момент наступления Нового года нужно держаться за эту бутылку и загадывать желание, тогда оно непременно исполнится, и именно в этом году.

— Эта штука сродни нашим соснам, — сказала Настя.

Все пошли смотреть на сосны. Явление природы и впрямь было удивительное, столь же необъяснимое, как бутылка и пузырек внутри другой бутылки. Две сосны росли на расстоянии вытянутой руки друг от друга, а примерно на высоте двух с половиной метров их соединяла в виде арки единая для обоих деревьев толстая ветвь. Необъяснимое чудо природы.

— Вот и мы так срослись, правда? — услышал я, как Николка шепнул Ларисе.

Потом мы встречали 1991 год, держась за страшную бутылку и загадывая желания. Я все никак не мог придумать себе желания. Те смутные мечты, что поднимались из темных уголков души, я не хотел загадывать, не хотел, чтобы они сбылись. Все остальные явно с серьезностью отнеслись к гаданию и с напряженными лицами слушали удары часов. Потом мы пили много шампанского, танцевали, а когда утомились, Лариса взяла гитару и стала дивно петь, гораздо лучше, чем тогда, в Чанаккале. Ее необычный голос касался тех клавиш души, которые, должно быть, навеяли Равелю «Игру воды», и хотелось сотворить безумство — выкрасть Ларису и увезти куда-нибудь далеко-далеко. Гитарой она владела легко, без напряжения, будто это был не инструмент, а живое существо, которое само производило звуки. Я не выдержал и пошел погулять, добрел до сросшихся сосен, смотрел на них и думал, что кому-нибудь может прийти в голову повеситься на этой общей для обоих деревьев ветви, кому-нибудь из них, ведущих беззаботную и бесполезную жизнь. Повешенный так четко представился мне в этой естественной сосновой арке, что сделалось жутко. Вернувшись в дом, я видел, как Николка и Лариса жадно целуются на веранде, прошел мимо и стал страстно танцевать с Катенькой Румянцевой. Я и сам не заметил, как приник губами к ее ротику, а когда понял, что она и не думает сопротивляться мне, повел ее на второй этаж и заперся с нею в одной из комнат, где стоял огромный кожаный диван. Лопатин видел, как мы поднимались по лестнице, но, кажется, был сильно пьян и не сделал никакой попытки помешать нам. На рассвете мы с Ротиком оделись и тайком сбежали с дачи генерала Грохотова в Москву.

Мой недолгий роман с Катенькой протекал бурно и весело. Насколько она была глупа и банальна, настолько же неуемна в чувственных наслаждениях. Я снял небольшую квартирку неподалеку от метро «Семеновская», она и стала местом наших частых свиданий. Поначалу Ротик здорово развлекала меня, я даже завел особый альбом, куда помещал карикатуры на все ее благоглупости. Она вся была напичкана инструкциями из эротической литературы, и ей ничего не стоило, например, прерваться в определенный миг, чтобы справиться в сборнике руководств по китайской или индийской эротике, так ли нужно в такой позе вставлять нефритовый стебель в нефритовые врата. В промежутках между эротическими восторгами Ротик усиленно занималась йогой, и вообще она была безумно увлечена здоровьем своего тела, всякими там лечебными голоданиями, сыроедением, промываниями, гимнастиками, завариванием трав и прочей чепухой, которая отнимала добрую половину всей ее жизни. Астрология была ее религией, над гороскопами она трепетала, как правоверный иудей над Торой. По одному из гороскопов выходило, что мы с ней идеально подходим друг другу в сексуальном плане, но ни в коем случае не должны жениться друг на друге, потому что в таком случае один из нас непремено убьет другого, причем самым садистским образом. А для того, чтобы наш внебрачный союз был крепче и дольше продержался, сей гороскоп предписывал мне ежемесячно возить Ротика на самые знаменитые курорты и в крупнейшие центры мировой культуры — Рим, Париж, Лондон, Ниццу, Венецию, Рио-де-Жанейро, Гаити, Таити, Лас-Пальмас и так далее. Единственное, куда мы успели с ней съездить, — в Одессу. На конкурс карикатуристов, на котором я занял первое место, обеспеченное солидным денежным вознаграждением. Мы здорово покутили пару дней и успели страшно разругаться до того, как вернулись в Москву. Дело в том, что чем дольше длился наш роман, тем ревнивее становилась моя поклонница научной эротики. Она следила за каждым моим шагом. Когда мы встречались, она первым делом то тайком, а то и в открытую обнюхивала меня, не пахнет ли от моей персоны чужими женскими духами. Время от времени она вдруг заявляла мне: «Между прочим, я все про тебя знаю. Так что лучше сам признайся, где ты ночевал прошлой ночью». Я честно отвечал, что ночевал дома, у родителей. «Не ври, — говорила она, — гнусный развратник. Да к тому же, оказывается, и врун. Ну что, сам назовешь ее имя или я вынуждена буду назвать тебе его?» — «Чье имя?» — «Той, с которой ты в эту ночь развлекался». Подобные разговоры стали дико выводить меня из себя, а в конечном счете я начал потихоньку ненавидеть Ротика. Однажды в какой-то компании одна дура, хватив лишнего, принялась обрызгивать всех своими духами. Приехав в квартиру на «Семеновской», я первым делом снял с себя свитер и запрятал его поглубже в шкаф, радуясь, что Ротик плещется в ванной. Но совершив этот акт утаивания компрометирующего предмета, я вдруг сказал самому себе: