Александр Сегень - Тридцать три удовольствия

— Как сказать, может, какое-нибудь применение у этой штуковины да есть, — сказала мама.

— Ну так засунь туда палец, — усмехнулся отец.

Но и мама не захотела испытывать волшебных свойств бутылки. Я отнес ее к себе в комнату, посидел еще немного с домашними, дорассказал то, что еще не успел рассказать о поездке, и отправился к себе почитать перед сном, да улечься спать в своей кровати.

Среди ночи случился переполох. Сестра стала кричать во сне, а когда ее еле-еле привели в чувство, сообщила, что ей приснилась моя страшная бутылка.

Жизнь пошла своим обычным чередом. История Бастшери стала забываться, как прочитанная книга или увиденный фильм. На третий или четвертый день после моего возвращения из Константинополя мне позвонили из издательства, и я занялся работой — подготовкой к выходу в свет первого альбома моих карикатур. Это здорово отвлекло меня от каких-либо посторонних и вредных мыслей.

Меня то и дело подмывало позвонить Николке и узнать, как развиваются его отношения с Птичкой, но почему-то я всякий раз откладывал и откладывал звонок на завтра. И он тоже не звонил мне. Однажды позвонил Тетка, спросил, как дела, сказал, что он сейчас погрузился в какое-то большое прибыльное дело, попрощался, и весь разговор наш не занял и половины минуты.

В первых числах ноября Николка, наконец, объявился сам. Он позвонил по телефону и попросил взаймы пару сотен.

— Как назло, я сейчас сам временно на мели, — сказал я. — Вот через четыре дня получу аванс в издательстве, тогда я полностью в твоем распоряжении.

— Мне сейчас надо, срочно, — вздохнул Николка.

— Позвони Ардалиону, он в тебе души не чает.

— Ты же сам знаешь, что когда он занят делами, то нет более прижимистого жмота.

— А ты уже звонил ему?

— Звонил.

— Понятно. Ладно, не горюй, что-нибудь придумаем. Птичка-то приехала?

— Да.

— Все в порядке?

— В порядке, в порядке, только деньги нужны дозарезу.

После этого разговора я позвонил Ардалиону Ивановичу и сказал, что мне ровно на четыре дня нужны три сотни.

— Для Николки? — спросил он сразу.

— Какое тебе дело. Вопрос жизни и смерти.

— Не могу. У меня все бабки в дело закручены.

— Ну и жадюга же ты, Лимон! Никогда не поверю, что у тебя нет наличности.

— Забываешься, Федя. Я все-таки на двадцать лет тебя старше. Ну ладно, двести рублей дам, но тебе лично, а не Николке. Потому что если он не сможет отдать, я не смогу с него требовать. А ты в денежном отношении надежнее. Приезжай.

Мало того — когда я приехал, то он не просто отдал деньги, а заставил меня расписаться в какой-то накладной, что, мол, мне выданы двести рублей для производства дел по поручению фирмы «Марина». Накладная, разумеется, была липовая, и при помощи ее Ардалион Иванович добивался, чтобы я вернул деньги. Я понимал, что подобное скупердяйство имело смысл — так Тетка ограждал себя от возможного множества просителей взаймы. Но все-таки он перегибал палку. Жлобство его было столь же доведенным до абсурда, сколь бессмысленными порой бывали его швыряния деньгами во время очередной «волны» или «Тяги».

С Николкой я пересекся в метро, отдал ему деньги, спросил, как идут бракоразводные процессы, он ответил, что процессы идут, и на том мы расстались. Выглядел он неплохо, хотя стал еще более худым, чем прежде.

Вскоре на меня со всех сторон посыпались гонорары, я снова разбогател и мог позволить себе какие-нибудь развлечения. В конце ноября мне позвонила одна моя старая знакомая и позвала на церемонию закладки камня часовни, около которой потом будет восстановлен Храм Христа Спасителя. С Леной мы не виделись уже год, а когда-то были любовниками, и я согласился. Каково же было мое удивление, когда там, на этой церемонии около бассейна «Москва», я встретил Николку и Птичку. Когда камень был заложен, начался молебен, и я предложил всем отправиться в Дом журналистов и там вместе поужинать, но Лена отказалась идти куда-либо до окончания молебна. После того, как мы расстались, она стала религиозной, соблюдала посты, ходила исповедоваться и причащаться. Мне это было недоступно, я завидовал верующим и уважал их капризы. Я даже несколько раз перекрестился, покуда шел молебен. В толпе собравшихся я разглядел еще одно знакомое лицо — писателя, который в Египте назвался в шутку Гессен-Дармштадским. Он стоял в той части толпы, над которой развевалось странное знамя — вверху полоса черная, в середине золотая, а нижняя — серебристо-белая. Очень красивое сочетание цветов. Я все пытался вспомнить, где еще я восторгался такой цветовой гаммой. Наконец вспомнил. В усыпальнице Рамсеса Третьего. Белые стены, испещренные барельефами, изображающими земную жизнь людей и царя, и черные потолки с золотыми фигурами людей, животных и птиц, наслаждающихся райской жизнью после праведной земной жизни. Мир земной и мир небесный.