Сьюзен Ховач - Наследство Пенмаров

Я был настолько потрясен ее необычным поведением, что просто остолбенел. Наконец очнувшись, я выбрался из дома и пошел к машине.

Из Пензанса приехал доктор Маккре. Когда я выходил из парадной двери, он взбегал по ступенькам крыльца мне навстречу. Я немного знал его. Когда старый доктор Солтер из Сент-Джаста вышел на пенсию, он рекомендовал мне Маккре, и я около полугода назад консультировался у него по поводу разбитого запястья. Это был смуглый плотный шотландец с некрасивым, но приветливым лицом и с безупречным английским выговором.

– Привет, Касталлак, – удивленно сказал он, увидев меня. – Навещали больного?

– Просто зашел перемолвиться словечком с сестрой. Как поживаете?

– Занят. Обеспокоен. Но в остальном хорошо. – Он взглянул через мое плечо в открытую дверь и пустынный холл. – Как нашли сестру?

– Раз уж вы об этом заговорили, то скажу: очень усталой и измученной. Ее все это очень расстраивает.

– Очень, – коротко подтвердил Маккре. Казалось, он решил не говорить полными фразами. – Сокрушается. – Он опять посмотрел мне через плечо, словно боялся, что нас услышат, и торопливо пробормотал: – Ваша сестра замечательная женщина. Таких – одна на миллион. Вам следует ею гордиться. Что ж… – Он глубоко вздохнул, промчался мимо меня и бросил через плечо: – Надо бежать… простите, старина… передавайте привет жене.

– Спасибо, – сказал я, глядя ему вслед, и задумался, сколько еще сюрпризов ждет меня сегодня, прежде чем я доберусь домой в Карнфорт.

Я спросил себя, известно ли Жанне о том, как восхищен ею доктор Маккре. Но вне зависимости от того, знает она об этом или нет, я был рад, что ее достоинства были наконец оценены. Я боялся, что ее муж-инвалид слишком жалел себя, чтобы понять, как ему повезло, что за ним ухаживает святая.

Я сел в машину, закурил сигарету и задумался. Часы показывали три. Я мог съездить в особняк, выпить чаю пораньше, дочитать детектив и до заката покататься верхом. Может быть, после ужина свозить Фелисити в кино? Я чувствовал себя перед ней виноватым – завещание Филипа сделало меня раздражительным, а поскольку она со мной жила, то ей приходилось страдать из-за моего мрачного настроения.

От предвосхищения такого приятного вечера после столь утомительного утра и дня я почувствовал, как во мне разливается волна удовлетворения. Я завел машину, проехал по дорожке перед домом, в воротах повернул налево, на дорогу, ведущую в Пензанс, и беспечно повел машину, напевая себе под нос.

Через четверть мили я перестал напевать. Через полмили почувствовал, что волна удовлетворения начала спадать. Наконец, через милю от Ползиллана, я остановил машину, закурил еще одну сигарету и попытался развеять то смешное чувство вины, которое грозило поколебать мое спокойствие духа.

Пять долгих минут я думал о матери, которая осталась одна-одинешенька на ферме Рослин.

– Так ей и надо, – сказал я коровам, пасущимся неподалеку. – Я был один в Пенмаррике шесть лет. Когда я нуждался в ней, она ко мне не пришла.

Я вспомнил, как она плакала на платформе и в гостиной фермы Рослин, потому что без Филипа она осталась одна, знала это и ничего не могла изменить.

– Ну и что? – сказал я коровам. – Она привыкнет к одиночеству. Старикам следует ожидать одиночества. Это одно из наказаний старости.

Я вспомнил, как она цеплялась за мой рукав, умоляла меня остаться, смотрела со слезами на глазах, как я ухожу.

– Черт побери! – прокричал я коровам. – Я ей ничего не должен! Ничего! Из всех ее детей у меня меньше всего обязательств перед ней! Она меня бросила, а теперь я имею полное право бросить ее, и посмотрим, как ей это понравится!

Я вывел машину на дорогу и опять поехал в сторону Пензанса, но это ничего не изменило. Я мог ругаться, сколько мне влезет, но знал, что не смогу просто поехать домой и совсем о ней забыть. Я развернулся и в ярости поехал в Зиллан.

«Мне незачем возвращаться, – говорил я себе. – Я выполнил свой долг: я с ней пообедал. У нее нет права ожидать чего-либо еще. Никакого права».

Но я ехал к ферме.

Во дворе, разогнав кур, я припарковался, вышел и захлопнул дверцу. Я зашел в кухню. Она была пуста.

– Мама! – крикнул я, будучи уже в самом скверном настроении. – Ты где?

Из передней части дома послышался шум.

– Джан-Ив? – услышал я дрожащий голос матери. – Я в гостиной.

Я направился к двери, но она открыла ее прежде, чем я дошел, и остановилась передо мной со странным, полувоинственным-полурадостным выражением лица, которого я не понимал.