Сьюзен Ховач - Наследство Пенмаров

Я понял, что ему не хочется идти к ней, и я не винил его. На его месте я и сам вряд ли пошел бы к ней.

– Ты, наверное, слышал, что Филип назначил Джонаса наследником, – сказал я, пытаясь переменить тему. – А знаешь, как теперь процветает Саймон Питер Рослин? Непонятно, почему Филип ему так симпатизирует.

– А я думаю, это понятно, – возразил Уильям, прежде чем Адриан смог вставить слово. Уильям был намного проницательнее, чем многие думали. – Филип симпатизирует Саймону Питеру не вопреки его происхождению, а как раз благодаря ему. Если бы Саймон Питер был джентльменом, я очень сомневаюсь, что Филип заметил бы его; мы ведь знаем, что Филип страдает от извращенного снобизма, и это только еще один пример предпочтения, какое он выказывает выходцам из рабочего класса.

Пока Уильям смешивал напитки и подавал нам бокалы, мы еще поговорили о Саймоне Питере. Адриан считал, что очень похвально со стороны Саймона Питера столь преуспеть, несмотря на свое низкое происхождение, но я указал ему, что, каким бы это происхождение ни было, у Саймона Питера все же имелись деньги; несколько лет назад отец Ребекки оставил своему единственному племяннику приличное наследство.

– …А мы все знаем, что Джосс Рослин прикарманил деньги жены и очень мало из них потратил, – заключил я. – Саймон Питер вполне обеспечен. Это действительно так, – сказал я, заживо задетый несправедливостью ситуации, – у него, уж точно, куда больше денег, чем у меня.

Когда я ехал домой в особняк Карнфорт, то думал об этом неприятном факте, но в конце концов отбросил эту мысль и решил больше о Саймоне Питере не думать. Я все еще полагал, что думать о нем было ниже моего достоинства, хотя инстинктивно чувствовал, что мне, хотя и против воли, следует принять его незваное присутствие в моей жизни, гордость же продолжала говорить мне, что такую мелкую сошку лучше просто игнорировать.

Поэтому я проигнорировал Саймона Питера. Как определилось позднее, это была одна из самых дорогостоящих ошибок моей жизни.

Филип уехал из Пенмаррика, держа по чемодану в каждой руке и с плащом, перекинутым через плечо, и сел в поезд, идущий из Пензанса в Саутгемптон. Мать захотела проводить его до самых доков и попрощаться, только когда он сядет на пароход, но он не согласился. Он не любил долгих проводов. По его просьбе я отвез их обоих на «даймлере» Карнфортов на станцию и прошел вместе с матерью на платформу. Филип держался легко, непринужденно.

– Береги себя, мама, – сказал он, целуя ее и милостиво позволяя ей прижаться к себе на несколько секунд. – Мне бы не хотелось, чтобы с тобой что-нибудь случилось, пока меня нет. И приготовь побольше бузинного вина, чтобы отпраздновать мое возвращение в тридцать третьем году.

Мать, конечно же, принялась плакать.

– Пожалуйста! – хрипло попросил он. – Не расстраивайся! Я вернусь. Я ведь вернулся из Алленгейта, правда? А тогда отсутствовал семь лет! Я и теперь вернусь. Просто потерпи, вот и все.

Я как раз подумал, какой он черствый мерзавец, когда он отвернулся от нее и я увидел у него в глазах слезы.

– До свидания, Филип, – сказал я. – Удачи!

Он не ответил. Наверное, не мог. Когда кондуктор засвистел, он сел в вагон, а через несколько секунд поезд двинулся вперед, а он – к новой жизни на чужой земле. Я спрашивал себя, понравится ли ему там, попытался предположить, о чем он сейчас думает, но не смог.

– Ну что ж, мама, – наконец произнес я. – Пора домой.

Она неожиданно превратилась в старую-старую женщину с неверными движениями и увядшим лицом. Я взял ее под руку, вывел со станции и помог сесть в машину. Она плакала всю дорогу до фермы.

– Не уходи, Джан, – взмолилась она, когда я въехал во двор и собирался помочь ей выйти из машины. – Пожалуйста, останься ненадолго. Пожалуйста.