Сьюзен Ховач - Наследство Пенмаров

– Конечно, – ответил я холодно.

Она улыбнулась, и неожиданно я прижался к ней и зарылся лицом ей в грудь.

Она поцеловала меня:

– Не забудь помолиться.

Я привычно начал читать «Отче наш» с долженствующими присовокуплениями: «Господи-помилуй-маму-и-папу-и-Уильяма-и-всех-бедных-и-страждущих-аминь», – закончил я и, поднимаясь с коленей и укладываясь в постель, украдкой посмотрел на неподвижную фигуру Филипа.

– Спокойной ночи, дорогой. – Она снова поцеловала меня и подоткнула одеяло. – Спи спокойно.

– Спокойной ночи, мама.

Она подошла к другой постели.

– Спокойной ночи, Филип, – сказала она, поцеловав в щеку и его.

Он ничего не сказал. Он притворялся, что спит, но я знал, что он не спит. Она подоткнула и расправила его одеяло. Затем выключила свет и вышла, закрыв за собой дверь.

Наступило долгое молчание.

– Ты что, безбожник? – запальчиво спросил я в темноте. – Ты что, не молишься?

Никакого ответа.

– Я думаю, ты безбожник, – сказал я. – Тебя воспитали безбожники, а твоя мать – ведьма.

– А я думаю, – произнес он громким, ясным голосом, – что ты ублюдок, а твоя мать потаскушка.

Я не колебался ни секунды. Сорвал одеяло и, словно пуля из ружья, пролетел через комнату и набросился на него.

Он меня ждал.

Мы затеяли дикую драку.

К сожалению, преимущества были на его стороне. Он был больше меня, крепче сбит и сильнее. Когда силы мои начали убывать, я испугался.

– Пх! – хватал я ртом воздух. – Пх!

Но Филип не подчинялся никаким обычным школьным правилам драки. Он продолжал схватку. Я уже чуть было не унизил себя бегством в коридор, когда оттуда послышались шаги. В следующую секунду в комнату вошел папа и увидел, что мы на полу тузим друг друга.

В комнату проник свет из коридора. Папа издал возглас, поднял нас за шкирки и резко встряхнул.

– Что это такое? – Он отпустил нас и зажег газ. – Я шел пожелать вам спокойной ночи, – отрывисто сказал он. – Я думал, вы оба в постели, а не возитесь на полу, как беспризорники. Кто в этом виноват?

– Он, – сказали мы с Филипом хором и в ярости посмотрели друг на друга.

– Врешь! – закричал Филип. – Это ты начал! Ты меня оскорбил!

– А ты еще хуже меня оскорбил!

– Ты первый меня оскорбил!

– Тихо! – гаркнул папа так громко, что мы оба подпрыгнули. Он повернулся ко мне. – Ты первый нанес оскорбление?

– Да, но…

– Послушай меня, Адриан, и слушай очень внимательно. Я не собираюсь терпеть такое поведение. В следующий раз, если ты опять затеешь ссору, я тебя выпорю. В этом доме будет мир и порядок, и я не потерплю, чтобы кто-либо из вас затевал драку за моей спиной. Будешь вести себя как следует или будешь бит. – Он повернулся к Филипу. – Ты меня слушаешь?

– Да, сэр.

– В таком случае я предлагаю тебе принять мои слова в качестве последнего предупреждения и взять себя в руки, не дожидаясь, пока я достану палку. Ты будешь вежлив со своими братьями, вежлив со своими сестрами, вежлив с тетей Розой. Ты будешь отвечать, когда к тебе обращаются, и держаться как положено. Твои грубости мне уже надоели, и я не намерен далее оставлять их безнаказанными.

– Да, сэр, – сказал Филип покорно.

– А теперь оба в постель и спать. Попозже я снова зайду с палкой, и если не будете спать, то горе вам.

Он замолчал. Мы молча отправились по постелям. Я крепко зажмурил глаза, чтобы не текли слезы.

Когда мы улеглись, отец выключил свет, вышел и закрыл дверь. Он даже не пожелал доброй ночи. Он прошел по коридору к лестнице, и я остался в темной комнате один на один с мальчишкой, которого презирал.

Мы не говорили, но и не спали. Я некоторое время беззвучно плакал, а когда слезы кончились, украдкой взглянул на него. Глаза уже привыкли к темноте, а шторы были неплотно задернуты, поэтому я его видел. Глаза его были открыты, он смотрел на лунные блики на потолке.

Я без особого интереса подумал: «А о чем он думает?»

Наутро я попытался загладить свою вину за то, что затеял драку.

– Хочешь поиграть моими поездами? – угрюмо спросил я, когда мы одевались.

Он взглянул на меня. Его светлые глаза были холодны от презрения.

– Спасибо, – сказал он, но это слово прозвучало насмешкой, – но я уже большой и не играю в поезда.

После этого пути назад не было. Мы стали злейшими врагами и оставались ими более двадцати грядущих лет.