Чарлз Метьюрин - Мельмот скиталец

изберет самую низкую профессию, мне не будет стыдно признать его

своим братом, но знайте, отец мой, монахом ему никогда не бывать.

- Дорогое мое дитя, на каком же основании ты так яро противишься

этому решению? Это ведь единственное средство для того, чтобы в семье

вашей снова воцарился мир, и для того, чтобы его обрело жалкое

существо, чья судьба тебя так волнует.

- Отец мой, я не хочу больше этого слушать. Обещайте мне, что вы

никогда не станете понуждать моего брата принять монашество, если

хотите, чтобы я обещал вам в будущем повиновение.

- Понуждать! Какое же может быть понуждение там, где речь идет

о призвании, дарованном свыше.

- У меня нет в этом уверенности, но я хочу, чтобы вы обещали мне

то, о чем я прошу.

Духовник колебался, но потом сказал:

- Хорошо, обещаю.

И он поспешил сообщить моему отцу, что я больше не противлюсь

нашей встрече с тобой и что я в восторге от того, что, как мне стало

известно, брат мой полон ревностного желания сделаться монахом. Так

была устроена наша первая встреча.

Когда по приказанию отца руки наши сплелись в объятии, то,

клянусь тебе, брат мой, я ощутил в них ту дрожь, которая говорит о

любви. Но сила привычки вскоре подавила во мне естественные чувства,

и я отшатнулся от тебя; собрав все силы, которыми наделила меня

природа и которые во мне породила страсть, я постарался придать лицу

своему выражение ужаса и с великой дерзостью выставил его напоказ

родителям, а в это время духовник, стоя за их спиной, улыбался и

делал мне знаки, которые должны были меня приободрить. Мне казалось,

что я отлично сыграл свою роль, во всяком случае сам я был доволен

собой и удалился со сцены такими гордыми шагами, как будто стопы мои

попирали простертый под ними мир, - тогда как в действительности я

попирал ими голос крови и трепет сердца. Несколько дней спустя меня

послали в монастырь. Духовника охватила тревога, когда он услыхал из

моих уст тот непререкаемый тон, которому он сам же меня учил, и он

настоял на том, чтобы на воспитание мое обратили особое внимание.

Родители мои согласились со всеми его требованиями. Как это ни

странно, согласился с ними и я; но когда меня посадили в карету и

повезли в монастырь, я вновь и вновь повторял духовнику: "Помните,

мой брат не станет монахом"".

Следовавшие за этим строки невозможно было прочесть, должно быть, писались они в большом смятении; порывистость и пылкий нрав моего брата передались его почерку. Пропустив несколько совершенно неразборчивых страниц, я смог различить следующие слова:

* * * * * *

"Странно было подумать, что ты, который был предметом моей

застарелой ненависти, после посещения монастыря возбудил во мне

участие. Если раньше я принял твою сторону из одной только гордости,

то теперь у меня уже были веские основания ее отстаивать.

Сострадание, инстинкт - все равно что, но чувство это сделалось

долгом. Когда я видел чье-либо презрительное обращение с людьми

низших сословий, я говорил себе: "Нет, ему никогда не придется этого

испытывать - это же мой брат". Когда, занимаясь чем-либо, я делал

успехи и меня за это хвалили, я с горечью думал: "Меня хвалят, а на

его долю никогда не достанется похвалы". Когда меня наказывали, что

случалось гораздо чаще, я думал: "Он никогда не испытает этого

унижения". Воображение мое увлекало меня все дальше. Я верил, что в

будущем сделаюсь твоим покровителем, мне казалось, что я смогу

искупить несправедливость природы, оказать тебе помощь и возвеличить

тебя, добьюсь того, что в конце концов ты признаешь сам, что обязан

мне больше, чем родителям, что я кинусь к тебе без всякой задней

мысли, с открытым сердцем, и мне ничего не надо будет взамен, никакой

другой благодарности, кроме твоей любви. Я уже слышал, как ты

называешь меня братом, я просил тебя не произносить этого слова и

называть меня своим благодетелем. Гордый, великодушный и горячий от

природы, я еще не окончательно освободился от влияния духовника, но

всем моим существом, каждым порывом души уже тянулся к тебе. Может

быть, причина этого лежит в особенностях моей натуры, которая

неустанно боролась против всего, что пытались ей навязать, и с

радостью вбирала в себя все то, что ей самой хотелось узнать, к чему

ей самой хотелось привязаться. Не приходится сомневаться в том, что,

как только во мне стали возбуждать ненависть к тебе, мне захотелось