Чарлз Метьюрин - Мельмот скиталец

был замысел духовника. Он считал, что влияния, которое он приобрел,

заставляя моих отца и мать во всем его слушать, недостаточно;

тщеславие его хотело большего: подчинить себе всю нашу семью и

прославить себя как пастыря. Вся власть церкви основана на страхе. Ей

непременно надо раскрывать преступления или изобретать их. Смутные

слухи, ходившие в нашей семье, постоянное уныние, в котором пребывала

моя мать, волнение, тревожившее по временам отца, - все это помогло

духовнику напасть на след, и он с неослабевающим рвением пустился по

извилистым тропам сомнения, тайны и разочарований, пока наконец на

исповеди моя мать под угрозами, что он разоблачит ее, если только она

осмелится что-либо от него скрыть, будь то поступок или влечение

сердца, откровенно ему во всем не призналась.

Мы оба с тобой тогда еще были детьми. В голове духовника сразу

же созрел план, который он потом и осуществил в ущерб всем, кроме

себя самого. Я убежден, что, когда он начинал плести свои интриги, у

него не было какого-либо злого умысла в отношении тебя. Он хотел

только одного: упрочить свое влияние, которое духовные лица привыкли

отождествлять с влиянием церкви. Навязать свою волю целой семье, и

притом одной из самых знатных в стране, возыметь власть над нею и

тиранить ее, использовав для этого проступок женщины, о котором ему

удалось выведать, - вот все, к чему он стремился. Людям, принявшим

монашество и тем самым лишившим себя всех радостей, которые приносят

нам наши чувства, приходится разжигать в себе другие, искусственные

страсти, как-то: тщеславие и жажду власти, и духовник обрел цель

жизни именно в них. С той поры все стало делаться так, как он этого

хотел, и всеми поступками моих родителей руководил он. Это по его

наущению мы с тобой с детских лет были разлучены: он боялся, чтобы

наша кровная близость не нарушила его планов; это он воспитал меня в

духе самой жестокой вражды к тебе. Стоило моей матери заколебаться,

как он напоминал ей об обете, который она так опрометчиво ему дала.

Когда мой отец пытался воспротивиться этому насилию, ему начинали

говорить о совершенном моей матерью грехе, о прискорбных раздорах в

нашей семье, и из уст духовника раздавались страшные слова: обман,

клятвопреступление, святотатство, гнев церкви. Ты поймешь, что

человек этот не остановится ни перед чем, если я скажу тебе, что,

когда я в сущности был еще ребенком, он открыл мне, в чем состоит

совершенный моей матерью грех, добиваясь того, чтобы я с самых ранних

лет проникся его взглядами. Да падет гнев божий на негодяя, который

мог позволить себе осквернять такими словами слух ребенка и

растлевать его сердце рассказом о позоре его матери - и все только

для того, чтобы сделать из него ревностного поборника церкви! Но и

это еще не все. Как только я вырос настолько, чтобы выслушивать его

речи и понимать их смысл, он принялся отравлять мою душу всеми

доступными ему способами. Он старался всячески преувеличить

пристрастие моей матери к тебе и уверял меня, что чувство это часто

вступает в напрасную борьбу с ее совестью. Отца моего он изображал

мне человеком слабым, но любящим и в силу гордости, вполне

естественной для юноши, столь рано ставшего отцом, крепко привязанным

к своему первенцу. Он говорил: "Сын мой, ты должен готовиться к

борьбе со множеством предрассудков - этого требуют от тебя интересы

церкви и общества. _Разговаривая с родителями, будь высокомерен_; ты

владеешь тайной, которая не может не разъедать их совесть, используй

это в своих интересах". Можешь представить, какое действие

производили эти слова на мое пылкое сердце, - ведь говорил их тот, в

ком меня учили видеть посланца божьего.

Все это время, как мне потом довелось узнать, в душе его шла

борьба: он долго не мог решить, не лучше ли ему стать на твою сторону

или, во всяком случае, лавировать между тобой и мной, дабы, пробудив

в моих родителях подозрительность, еще больше укрепить свою власть

над ними. Но какие бы обстоятельства ни влияли на его решение,

нетрудно понять, какое влияние могли оказать на меня его уроки. Я рос

беспокойным, ревнивым и мстительным, я сделался дерзок с родителями и

подозрителен ко всем окружающим. Мне еще не исполнилось одиннадцати

лет, как я стал уже нагло выговаривать отцу за то, что он оказывает