Болеслав Прус - Эмансипированные женщины

Майор растолкал толпу и через экспедицию прошел в комнатушку Цинадровского, где запах кожи мешался с запахом пороха.

Цинадровский сидел на койке, опершись спиной о стену. Его полное лицо обвисло и стало желтым, как воск. Один почтальон стоял в остолбенении в углу между мешками, другой, заливаясь слезами, уже успел разорвать Цинадровскому рубаху на груди и стаскивал с левой его руки сюртук и жилетку.

Майор споткнулся об огромный почтовый пистолет, валявшийся на полу, подошел к койке и посмотрел на Цинадровского. На левой стороне груди у чиновника виднелась рана размером с пятачок: края раны были рваные, посредине запеклась кровь, алой струйкой стекавшая на пол.

- Э, да он ранен! - произнес ксендз.

Майор повернулся и подтолкнул ксендза к койке.

- Он умирает, - буркнул старик, не вынимая трубки изо рта.

- Не может быть...

- Ну-ну, делайте свое дело, ваше преподобие!

Ксендз задрожал. Опершись рукою о стену, он наклонился над раненым и, пригнувшись к его лицу, вполголоса спросил:

- Каешься ли ты в грехах всем сердцем, всеми силами своей души?

- Каюсь, - хрипя, ответил раненый.

- Каешься по любви к богу, творцу своему и избавителю, против которого ты согрешил?

- Да.

Почтальон, стоявший подле койки, плакал в голос, майор бормотал молитву.

- Absolvo te in nomine Patris et Filii...* - шептал ксендз. Затем он перекрестил умирающего и поцеловал его в лоб, на котором выступили капли пота.

______________

* Отпущаю тебе согрешения твои во имя отца и сына... (лат.)

Раненый поднял руку, кинулся, начал хватать ртом воздух, в глазах его светился страх. Затем он вытянулся, вздохнул и опустил голову на грудь; на пожелтевшем лице его появилось выражение безразличия. В эту минуту Бжеский взял его за руку и тотчас отпустил ее.

- Так! - сказал доктор. - Положите тело на постель.

Через несколько минут он с майором и ксендзом возвращался домой.

- А вы, майор, хоть в такую минуту могли бы не отравлять людям жизнь, заметил ксендз.

- Ну, чего вы опять цепляетесь ко мне? - проворчал майор. - Я ведь читал молитву.

- Да, и при этом пускали дым из трубки, так что в носу крутило.

- А вы разрешали покойного слоном, которого все еще держите в руке...

- Господи Иисусе Христе! - поднимая руку, воскликнул ксендз. - А ведь у меня и впрямь слон в руке! Никогда больше не стану играть в эти проклятые шахматы, один только грех от них!

- Не зарекайтесь, ваше преподобие, - прервал его майор, - а то впадете в горший грех.

- Вот последствия общения с безбожником! О господи Иисусе Христе! сокрушался ксендз.

- Не отчаивайтесь, ваше преподобие! Наш капеллан не раз плетью благословлял умирающих, что не помешало им спасти свои души. Кому быть повешену, тот не утонет.

Это происшествие взволновало умы в Иксинове неизмеримо больше, чем концерт. О смерти чиновника почтмейстер телеграфировал в губернскую почт-дирекцию, откуда на третий день приехала ревизия. В городе болтали, будто Цинадровский совершил вопиющие злоупотребления: отклеивал марки, вынимал из писем деньги, ну, и со страху застрелился. Но когда была произведена ревизия почты, обнаружилось, что не было растрачено ни одной копеечки, ни одного кусочка сургуча, счетные книги велись до последней минуты и находились в полном порядке. Было замечено только, что за несколько дней до смерти у бедняги изменился почерк: буквы были больше и рука стала неверной.

При вскрытии тела, произведенном доктором Бжозовским, было обнаружено чрезмерное кровенаполнение мозга, откуда был сделан вывод, что покойный совершил самоубийство в состоянии умопомешательства. Но что могло явиться причиной умопомешательства?

- Что могло быть причиной умопомешательства? - спрашивал на следующий день доктора Бжозовского аптекарь, стоя на пороге аптеки. - Не кроется ли за всем этим какая-нибудь Фе, какая-нибудь Фем...? - прибавил он, довольный своим остроумием.

- Оставьте, сударь! - резко оборвал его Бжозовский. - Умопомешательство может не иметь видимой причины, а пан Круковский, - продолжал доктор, понизив голос, - дал слово, что вызовет на поединок всякого, кто в разговоре о происшествии упомянет имя панны Евфемии.

Аптекарь был неприятно удивлен.

- Да? - сказал он. - Но ведь это не я говорю, а моя жена. Скажи, женушка, - прибавил он, обращаясь к своей дражайшей половине, которая стояла, опершись на прилавок, - не ты ли говорила, что Цинадровский застрелился из-за панны... тс-с!

- Но Круковский не жену, а вас вызовет на поединок, - возразил доктор.