Болеслав Прус - Эмансипированные женщины

- Так она выходит замуж? - прервал его Цинадровский.

- Кто?

- Панна Евфемия.

- Выходит, выходит, прямо облизывается! - ответил майор. - Девка в двадцать восемь лет все равно, что вдова через год после смерти мужа: сердце горячей самовара, руки - от жара вода закипит...

- Иисусе! Иисусе!.. - шептал молодой человек, хватаясь за голову.

- Ну-ну! Ты только Иисуса в эти дела не впутывай! - прикрикнул на него майор. Пряча в боковой карман конверт с письмами и коробочку с кольцом панны Евфемии, он прибавил: - Ну, вот и отлично! Выше голову! А когда моя кухарка принесет тебе пилюли, прими все сразу. Только, чур, к кухарке не приставать, я этого не люблю. Горевать горюй, а чужого не трогай. Будь здоров.

Майор пожал Цинадровскому руку и подставил ему щеку для поцелуя.

Дня через два после этих событий, когда Мадзя по переулкам пробиралась в лавку Эйзенмана, дорогу ей преградил Ментлевич. Он был взволнован, но старался владеть собой.

- Панна Магдалена, - спросил он, - слыхали ли вы, что пан Круковский был сегодня с сестрой у заседателя и сделал предложение панне Евфемии?

- Да, я знаю об этом, - краснея, ответила Мадзя.

- Простите, сударыня... Что же, панна Евфемия дала согласие?

- Так по крайней мере говорил отцу заседатель.

- Я, сударыня, не из любопытства спрашиваю, - оправдывался Ментлевич. Бедняга Цинадровский просил непременно узнать об этом. Ну, я и пообещал...

- Зачем ему это знать? - пожала плечами Мадзя. - Он ведь настолько благороден, что не наделает шума...

Ментлевич покраснел, как мальчишка, которого поймали на шалости. Он понял несообразность своей попытки угрозами воспрепятствовать браку Мадзи и Круковского.

- Бывает, - пробормотал он, - что человек от горя себя не помнит, тут как бы не наделать чего... с самим собою! Но Цинадровский ничего такого не сделает, нет! Это кремень: вчера он уже весь день писал отчеты. Он только хотел убедиться, не принуждают ли родители панну Евфемию замуж идти, приняла ли она по доброй воле предложение пана Круковского?

- Кажется, в будущее воскресенье уже должно быть оглашение, - сказала Мадзя.

- Разве? Торопится панна Евфемия! Хорошо делает Цинадровский, что недели на две уезжает в деревню к отцу. Чего доброго, не вынес бы, когда другому заиграли бы Veni creator*.

______________

* Гряди, святой дух (лат.).

Глава семнадцатая

Отголоски прогулок на кладбище

Мадзя простилась с разболтавшимся Ментлевичем и, сделав в городе покупки, вернулась домой. Под вечер пришли майор с ксендзом и, по обыкновению, уселись за шахматы в беседке, куда Мадзя принесла кофе. Доктор Бжеский курил недорогую сигару и следил за игроками.

Но партия что-то не клеилась, партнеры то и дело отвлекались и вели разговор о предметах, не имеющих отношения к благородной игре.

- Не хотел бы я быть на месте Евфемии, - говорил майор. - В лазарет идет девка!

- Зато богатство, имя, - прервал его ксендз.

- Что толку в имени, когда муж никуда негодящий? То-то будет сюрприз для нее!

- Да, с сестрицей... Что говорить, чудачка.

- С братцем шуточки будут похуже.

- Не болтали бы вы глупостей, майор! Вот уж злой язык! Как вынете трубку изо рта, так непременно скажете гадость!

- Небось помоложе были, тоже болтали глупости.

- Никогда! - возмутился ксендз, хлопнув кулаком по столу. - Никогда, ни в викариях, ни будучи ксендзом.

- Это потому, что викарий не знал, а ксендзу не дозволено, - ответил майор.

Ксендз умолк и уставился на шахматную доску.

- А теперь, милостивый государь, вот какой сделаем ход, - сказал он и, взяв двумя пальцами слона, поднял его.

В эту минуту на улице послышался шум, кто-то как будто кричал: "Горим!" Затем стремительно распахнулась калитка, и в сад вбежал маленький толстяк.

- Доктора! - крикнул он.

- Почтмейстер, - сказал майор.

Это действительно был почтмейстер. Когда он вбежал в беседку, его апоплексическое лицо было покрыто сетью красных жилок. Он хотел что-то сказать, но захлебнулся и беспомощно замахал руками.

- Вы что, с ума сошли? - крикнул на него майор.

- Он подавился, - прибавил ксендз.

- Пустил... пустил пулю в лоб! - простонал почтмейстер.

- Кто? Кому?

- Себе!

- Эге-ге! Ну это уж наверняка осел Цинадровский, - сказал майор и с трубкой в зубах, без шапки, бросился из беседки, а за ним ксендз.

Доктор Бжеский забежал к себе в кабинет за перевязочными средствами и вместе с почтмейстером последовал за друзьями.

Перед почтой стояла толпа мещанок и евреев, к которой присоединялись все новые зеваки.