Болеслав Прус - Эмансипированные женщины

- Что ж, очень хорошо! - пробормотал заседатель.

- А ведь сознайтесь, мама, лучше умереть, чем остаться старой девой. Мало ли их у нас всякого возраста. И чем старше такая дева, тем несчастней она и тем больше ее высмеивают. Спасибо за такое положение, лучше уж быть женой станционного смотрителя, - играя альбомом, говорила барышня.

- Фу! Что она говорит, что она говорит! - вмешался заседатель.

- А я полагаю, - сказала заседательша, - что лучше быть пани Ке-еруковской с бе-елагословения родителей, чем лишенной наследства и проклятой родителями пани Цинаде-еровской...

У панны Евфемии альбом выскользнул из рук и с шумом упал на пол.

- Что это значит? - спросила она дрожащим голосом.

- То, что пан Ке-еруковский и его сестра на днях явятся просить твоей руки, если будут уверены, что не получат отказа...

Панна Евфемия разразилась слезами.

- Боже, что случилось? А как же Цинадровский...

- Мимолетная се-елабость, - ответила мать.

- Я ему покля... я ему обещалась...

- Наверно, в благородном порыве, потрясенная его мольбами и отчаянием.

- Мы обменялись кольцами, наконец у него мои письма...

- Ах, черт! - выругался заседатель.

- Милая Евфемия, - сказала заседательша. - Пан Ке-еруковский человек благородного происхождения, прекрасно воспитан и, несмотря на это, несчастен и одинок. Протянуть руку такому человеку, ве-едохнуть в него бодрость, вернуть ему веру в себя - это, по моему мнению, цель, достойная женщины, достойная высшего существа! Но не пану Цинаде-еровскому, с которого хватило бы и твоей горничной!

Заседательша надменно пожала плечами; панна Евфемия плакала.

Совет, открывшийся по этому вопросу, затянулся за полночь, перемежаясь слезами и объятиями, а также возгласами заседателя, которые лишь в самой незначительной степени содействовали выяснению обстановки.

В это вечер панна Евфемия не пришла на кладбище.

Глава шестнадцатая,

в которой прогулки кончаются

На следующий день заседатель, бледный и робкий, нанес визит майору и держал с ним совет. О чем они говорили - останется вечной тайной. Одно верно: майор такими скверными словами ругал заседательшу, что стекла звенели от негодования.

Когда заседатель, весь в поту, вышел из дома майора и легкой рысцой потрусил на лоно семьи, майор отправился к доктору Бжескому; войдя в комнату к Мадзе, которая что-то писала, он без всяких околичностей спросил, понизив голос:

- Скажи-ка, это правда, что ты была посредницей между панной Евфемией и Цинадровским?

- Я? - воскликнула в изумлении Мадзя.

- Скажи по совести, дитя мое, - сказал майор. - Они уверяют, что это ты уговорила Евфемию ходить на свидания и убедила ее обменяться с Цинадровским кольцами.

Мадзя возмутилась. Но она еще в пансионе привыкла хранить свои письма и тут же дала майору два письма: одно с перечеркнутыми голубками, в котором панна Евфемия сообщала ей о разрыве отношений, и другое с неперечеркнутыми голубками, в котором она звала ее на кладбище.

- Ясно! - сказал майор, прочитав оба письма. - Я так и думал!

Затем он выглянул в окно, поглядел на дверь и, обняв Мадзю за талию, прижал свои пропахшие табаком седые усы к ее шее.

- Ах, ты... ты... шалунья! - пробормотал он. - Могла бы не искушать меня, старика!.. Ну, будь здорова! - прибавил он через минуту и поцеловал Мадзю в лоб.

От доктора майор поплелся на почту, набивая по дороге свою чудовищную трубку; на почте он вошел в экспедицию, где молодой блондин с гривкой, склонившись над столом, подсчитывал колонки цифр.

- Цинадровский! - окликнул его майор. - У тебя есть время?

Молодой блондин положил палец на одну из цифр и, бросив на майора грозный взгляд, ответил:

- Я сейчас освобожусь. За решетку входить нельзя...

- Туда тоже входить нельзя, однако же ты хотел! - возразил майор. И не только уселся на казенный диванчик, стоявший около стола, но и зажег казенными спичками свою ужасную трубку.

- Вы, сударь, бесцеремонны! - сказал Цинадровский.

- У тебя научился, и сейчас расскажу тебе об этом, кончай только свою писанину.

Блондин с гривкой закусил губы, подсчитал, а затем еще раз проверил цифры в колонке.

- Есть у тебя тут комнатушка? - спросил майор.

Цинадровский встал и молча проводил майора в соседнюю комнату, где стояла железная койка и два черных шкафа с бумагами, а в углу валялась груда почтовых мешков, от которых пахло кожей.

Майор уселся на койке и, глядя в потолок, с минуту выпускал клубы дыма. Он вспомнил, что каких-нибудь полчаса назад заседатель валялся, буквально валялся у него в ногах, умоляя очень осторожно, очень деликатно и очень постепенно подготовить почтового чиновника к печальному известию.