Болеслав Прус - Форпост

- Да.

- Что ты тут делаешь?

- Я пришел поглядеть, как ваши молятся, а эти стервецы давай меня тормошить...

Он вдруг замолк и покраснел, заметив устремленные на него серые глаза дочери учителя. Она держала в руке стакан пива и, подойдя к мальчику, протянула ему.

- Ты промок, - сказала она, - выпей.

- Не хочу! - ответил Ендрек и смутился.

Ему показалось, что резко отвечать такой прекрасной пани не совсем хорошо.

- Где ты промок? - спросила она с любопытством.

- В реке, - тихо ответил Ендрек. - Бежал к вам сюда вброд.

- Ты выпей, - настаивала девушка, протягивая ему стакан пива.

- Еще, чего доброго, опьянею, - ответил мальчик.

Наконец он выпил, заглянул в ее смуглое лицо и опять густо покраснел. По губам девушки скользнула печальная улыбка.

В эту минуту заиграли скрипки и контрабас. Тяжело подпрыгивая, к дочери учителя подбежал Вильгельм Хаммер и повел ее танцевать. Уходя, она еще раз окинула Ендрека грустным взглядом.

Ендрек сам не мог понять, что с ним делается. Ярость и боль сдавили ему горло и ударили в голову. То ему хотелось броситься на Вильгельма Хаммера и изорвать на нем его цветистую жилетку, то он готов был завыть в голос... Он круто повернулся, решив уйти.

- Уходишь? - спросил его учитель.

- Пойду.

- Поклонись от меня отцу.

- А от меня скажи, что в день святого Яна я отниму у него луг, вмешался старик Хаммер.

- А разве этот луг ваш? - спросил Ендрек. - Отец не у вас, а у пана брал его в аренду.

- Ого, пан!.. - засмеялся Хаммер. - Мы теперь тут паны, и луг теперь мой.

Ендрек ушел. Подходя к дороге, он заметил какого-то мужика, притаившегося за кустом, который подглядывал, как веселятся немцы. Это был Гжиб.

- Слава... - начал было Ендрек.

- Кого это ты славишь? - перебил его в гневе старик. - Только уж не бога, а дьявола, раз вы братаетесь с немцами...

- Да кто с ними братается? - с удивлением спросил Ендрек.

У мужика горели глаза и вздрагивала на лице морщинистая кожа.

- А что же, не братаетесь? - закричал Гжиб, поднимая кулаки. - Не видел я, что ли, как ты, словно пес, несся к ним через реку ради кружки пива? Не видел я, что ли, как твой отец с матерью молились на горе заочно со швабами? Дьяволу молились! Господь бог вас уже наказал: вон как Стасека скрутило. Но погоди! Этим еще не кончится... Отступники! Псы поганые!..

Он повернулся и пошел в деревню, проклиная весь род Слимаков.

Ендрек медленно побрел домой; он был удивлен и расстроен. В хате он застал больного Стасека, и у него сердце сжалось от страха. Он сразу рассказал отцу о своей встрече с Гжибом.

- Ну и дурень он, даром что старик, - сказал Слимак. - Что ж, я в шапке, что ли, буду стоять, как скотина, когда люди молятся, будь они хоть швабы?

- А на Стасека это они навели порчу своей молитвой, - продолжал Ендрек.

Слимак нахмурился.

- Чего там навели? - ответил он, помолчав. - Стасек сроду такой квелый: баба в поле запоет песню, его уж и трясет.

На этом разговор окончился. Ендрек повертелся в хате, но ему показалось тут тесно, и он убежал в овраги. Долго он там бродил, без дороги, без цели. То взбирался на холм, откуда было видно, как немцы гурьбой копали котлован под фундамент, то опять спускался в овраг или продирался сквозь колючий кустарник.

Но где бы он ни был, рядом с ним всюду шла тень дочери учителя, он видел ее смуглое лицо, серые глаза и исполненные грации движения. Время от времени, словно откуда-то из глубины, до него доносился то ее нежный, манящий голос, то хриплый крик старика Гжиба, посылающего проклятия.

- Может, это она наколдовала? - шептал он в тревоге и снова думал о ней.

VIII

Никогда еще Слимак не был так доволен своей жизнью, как в эту весну. Он отоспался наконец, насмотрелся всякой всячины, да и денежки так и текли к нему в сундук.

Прежде, бывало, день у него тянулся страшно долго. Наработается он, умается до смерти, а чуть только завалится в постель и уснет, словно убитый, как баба уже срывает с него одеяло и кричит:

- Вставай, Юзек, день на дворе...

- Какой там день?.. - удивлялся мужик. - Да я только что лег.

Все кости у него ныли, и казалось, каждая в отдельности цеплялась за постель; вставать не хотелось до смерти, он протирал глаза, зевал так, что в затылке хрустело, и поднимался.

Подчас бывало до того тяжко, что хотелось лечь скорее в могилу и упокоиться вечным сном. А тут еще жена пилит: "Ну вставай!.. да умойся... да оденься... смотри, не то опоздаешь, опять у тебя вычтут..."

Он одевался, выводил из конюшни своих лошаденок, таких же усталых, как он сам, и тащился на работу - в имение или в местечко - возить евреев. Иной раз так его разморит, что дойдет он до порога и скажет: "А вот возьму, да и останусь дома!.." Но он побаивался жены, а кроме того, жаль было заработка: без него в хозяйстве концы с концами не сведешь.