Назар Гельдыев - Мелодия Секизяба (сборник)

Вот и сейчас баю не пришлось долго ждать. Туйли нашёл Гулбуруна там, где тот дневал и ночевал — на конюшне; так что через четверть часа он вернулся во двор. За его спиной, ловко сидя на самом крупе жеребца, возвышался Гулбурун.

Оразали-бай лично вышел ему навстречу, что было само по себе необычной честью. Гулбурун был очень польщён. Если бы только видели это жители аула сём бай-ага выходит к нему навстречу, как к дорогому гостю, разговаривает, как с равным, говорит о том как скучал без него и даже слегка бранит, что он, Гулбурун, давно не появлялся в его доме, в то время как он, бай, относится к своему бывшему слуге, как к собственному сыну, а может быть, и ещё лучше.

Тут было от чего кружиться и не такой голове. Гулбурун расцвёл от сладких слов, грудь у него напряглась, спина выпрямилась, Не было такого дела, которого он не сделал бы для человека, оказавшего ему такой почёт.

— Может быть, есть какое-нибудь поручение для меня? — сказал он. — Только прикажи, бай-ага, луну с неба украду.

— Какая может быть служба, если встретились такие старые друзья, как мы с тобой, — отвечал Оразали-бай. — Скорее настало время мне послужить тебе, как ты когда-то мне служил. Знаешь, зачем я пригласил тебя? Хочу сдержать слово, чтобы ты, не дай бог, не подумал, что такой человек, как я, может данного слова не сдержать. Понял о чём идёт речь?

Гулбурун смотрел на бая, не в состоянии ничего понять.

— Нет, бай-ага, не понимаю, — признался он.

— Настало время, тебе жениться, Гулбурун. Ест я и пригласил тебя, чтобы поговорить на эту тему. Невесту я тебе присмотрел, сейчас я тебе её назову, калым я за тебя внесу. Если она тебе по душе — считай себя уже женатым.

У Гулбуруна даже уши покраснели от желания.

— Кто же она, почтенный Оразали-бай?

— Роза, — сказал он, при этом поцеловав кончики пальцев. — В садах аллаха и то не затерялась бы. Да ты знаешь, О ком идёт речь — о дочери Марал.

У Гулбуруна перехватило дыхание. Он не верил собственным ушам.

— Вы хотите женить меня на Абат?

— А ты имеешь что-нибудь против? Скажи — присватаем другую.

— Нет. Не надо другой, — залепетал Гулбурун. — Но ведь я, — и он показал на следы от оспы, обезобразившей его лицо в детстве, когда умерли его родители. — Ведь я… а ока…

— Красота украшает девушку. А мужчину украшает сила и храбрость, — изрёк Оразали-бай. — Но может быть ты в себе не уверен?

— Да я горы сворочу для вас, бай-ага за такое…

— Я только выполняю данное тебе слово. Правда, есть одно препятствие…

— Какое препятствие, — спросил, весь напружинившись Гулбурун. Не было такого препятствия, которого он не одолел бы.

— Курбан, учителишка, твой бывший дружок, вот какое.

— Не понимаю, бай-ага, — сказал в недоумении Гулбурун, услышав имя учителя. — Что может иметь Курбан против моей женитьбы?

— Я думал, ты умнее, — укоризненно покачал головой Оразали-бай. — Ты что, не слышал, что он сам решил стать её мужем. И без всякого калыма. «Другие, говорит, времена». Если ты, Гулбурун, не поспешишь и сам рук не приложишь, боюсь, упустишь своё счастье.

Гулбурун покраснел.

— Своего я не отдам никому. Если вы мне поможете — сегодня же выкраду её. Вы мне поможете, бай-ага?

— Как тебе не совестно сомневаться во мне, — укорил его бай. — Бери любого коня, найми одного-двух смельчаков, да и Туйли тебе поможет. Что ещё — деньги? Деньги я дам.

Гулбурун тряхнул завитками папахи.

— Считайте, что она в наших руках, — заявил он.

— Вот это речь настоящего мужчины, — одобрил Оразали-бай. — Теперь я узнаю настоящего смельчака. Отправляйся и всё подготовь, как следует, чтобы не было осечки.

— Осечки не будет, — заверил его счастливый Гулбурун.

Что в школе случилась беда, Курбан почувствовал ещё только подходя к дверям, которые, против обыкновения, были распахнуты настежь. «Наверное, ребята что-то натворили», — в сердцах подумал он и прибавил шагу. Но то, что он увидел, заставило его сжать кулаки; замок с двери был сорван, все парты разбиты, классная доска напоминала решето, а по глиняному полу будто провели плугом. Безмолвно, с тяжёлым сердцем смотрел Курбан на эту разрушенную классную комнату, которую и он, и его Мученики с такой любовью приводили в порядок. Сердце у него сжалось, когда он глянул на исковерканные парты, которые он, бывало, так любил вытирать влажной тряпкой, чтобы на них не было даже пылинки, — он вставал с первыми лучами солнца и спешил в школу, стараясь прийти раньше всех.