Назар Гельдыев - Мелодия Секизяба (сборник)

— Ты что, не знаешь, что мой отец приходил вчера к вам? — спросил он и незаметно поправил шапку, чтобы прикрыть золотушные болячки на виске.

— Знаю, — отрезала Абат. — Знаю, что приходил твой уважаемый отец. Только с чем он пришёл, с тем и ушёл. Можешь передать ему, что скорее на ладони вырастут волосы и Секизяб потечёт обратно, чем я соглашусь не то чтобы прийти в ваш дом, но даже слушать о таком женихе, как ты.

И повернувшись спиной к ошарашенному парню, Абат отправилась домой. А Туйли стоял, словно поражённый молнией, как соляной столб. Он ничего не понимал, ничего. Ведь отец же сказал ему, что это было яснее ясного…

Простояв так достаточно долго, словно ожидая, что Абат вернётся и всё это непонятное происшествие разъяснится само собой, но так и ничего не дождавшись, Туйли, утратив всю свою спесь, и ничего не поняв, по-поплёлся домой.

— Что с тобою, сын мой? — спросил его Оразалибай. — Получив в невесты самую красивую девушку, ты должен прыгать, как молодой жеребёнок, а ты плетёшься как кляча. Что случилось?

И тут наследник Оразали-бая объяснил, что именно случилось. И когда он рассказал об этом дважды, потому что с первого раза бай не поверил, — о, что здесь, было! Как вскочил Оразали-бай с ковра, как затопал ногами, как он ругался и плевался, какие проклятия призывал на головы своих врагов и какими карами грозил им. Накинув халат и едва не теряя калоши, он быстрым шагом пошёл по тропе, ведущей к дому Марал-эдже. Вернулся он скоро, и вид у него был мрачнее тучи. Да, изменились, изменились времена. Ушло безвозвратное старое доброе время, когда одного слова, одного намёка было бы достаточно, чтобы строптивую девчонку уже сегодня вечером за косы привели, нет, не привели — притащили бы ему во двор. А всё этот проклятый сирота, некогда из жалости пригретый им; будь времена иными, он давно успокоился бы на дне какого-нибудь старого колодца.

Но не таков был Оразали-бай, чтобы измениться из-за того, что другие времена. Вне себя, он метался по самой большой комнате своего дома, дёргал себя за бороду, плевался во все стороны и бормотал: «Не будь я Оразали-баем, если я не отомщу этому приблудному сыну чёрной свиньи. Он ещё проклянёт тот день, когда осмелился встать мне поперёк дороги…».

Он долго метался из стороны в сторону, и никак на мог придумать, как утолить сбою месть. В конце-концов, он бросил взгляд на сына, который сидел в углу, испуганно глядя на будущего Орззали-бая, будто проглотил язык. «Ну и наследника послал мне аллах. Не иначе, как за грехи», — подумал он. Но каким бы не был, его Туйли, он оставался его единственным сыном, и пренебрежение, оказанное ему, стрелой вонзилось в сердце Оразали-бая.

Наконец он сказал грубым голосом:

— Эй, жених! Садись-ка на коня и сию же минуту привези мне Гулбуруна. — Да, он придумал, как отомстить и восстановить свою честь. Гулбурун, его верный слуга, его раб, его бессловесная тень поможет ему, Гулбурун!

Туйли уже выезжал со двора на отцовском жеребце.

— Без Гулбуруна не возвращайся, — крикнул ему вслед Оразали-бай. — Ты слышал?

Ничего не ответив, Туйли изо всех сил хлестнул ни в чём не повинного жеребца плёткой.

А Оразали-бай, постепенно успокаиваясь, нетерпеливо поглядывал в окно, не в состоянии спокойно дождаться, пока он не увидит Гулбуруна.

Да, Гулбурун! Это был такой же сирота, как и Курбан, только если Курбан никогда не знал своих родителей, то у Гулбуруна они умерли от оспы, когда тому было десять лет. Он был такого же возраста, как Курбан, и нередко им вдвоём доставались после байских обедов одни и те же объедки, но если Курбан ненавидел бая и всех его прихлебал и только смотрел исподлобья на них своими чёрными глазами, то Гулбурун старался изо всех сил заслужить благоволение тех людей, которые бросали ему объедки и не считали за человека. И если не выдержав унижений, каждодневно выпадавших на его долю, Курбан ушёл куда глаза глядят в поисках судьбы, то Гулбурун отказался уйти вместе с ним, считая, что лучше синица в руках, чем журавль в небе и что лучше быть уверенным в куске чёрствой лепёшки, чем искать где-то на стороне неведомо что. И он остался у Оразали-бая, подарив ему самого себя и свою свободу. Он принимал лошадей у прибывающих на той гостей, чистил их, задавал им корм, поливал гостям на руки воду для омовения, таскал из кухни тяжёлые казаны с пловом и другой едой — едой, от которой его уделом были недоеденные остатки, ибо за всю жизнь ему ни разу не довелось сидеть гостем у полного блюда. Зато остатки и объедки он считал своей законной и заработанной платой за услуги, хотя чаще облизывал пальцы, чем держал в них кусок варёного мяса. Иногда он вспоминал Курбана, который неминуемо должен был погибнуть, и тогда его собственная, Гулбуруна, судьба, где он мог быть уверенным хотя бы в том, что не помрёт с голода, казалась ему совсем сносной. Со временем, когда после революции уже никто не умирал с голоду и не было необходимости подбирать с чашек то, что осталось после гостей, Гулбурун, работавший конюхом, не изменил своим взглядам, что лучше бая нет на свете людей, и являлся по первому же его слову, хотя вполне мог бы этого не делать. Это можно объяснить и многолетней привычкой и тем, что Оразали-бай в последнее время стал обращаться с Гулбуруном помягче, и вместо прежних приказов слышались лишь просьбы, которые просто душный Гулбурун выполнял с тем большим рвением, что Оразали-бай обещал ему поддержку при женитьбе, посулив внести за него часть калыма, как бы в счёт тех денег, которые он никогда не платил Гулбуруну за его многолетнюю службу; Гулбурун верил этому без всяких сомнений.