Назар Гельдыев - Мелодия Секизяба (сборник)

Но всё это было совсем не просто и до того, чтобы Курбан мог спать неделю подряд, было ещё очень далеко.

И тут неоценимую помощь оказала ему Абат. Она не только на виду у всего аула первой пошла в школу, но и уговорила двух своих самых близких подруг, Набат и Сульгун, пойти вместе с ней…

Дни сменялись короткими ночами, короткие ночи — длинными днями, дни складывались в недели, а недели в месяцы. Кто мог бы сказать, что не пройдёт и двух лет, а школа станет таким же привычным делом в ауле, как старый ворчливый ручей Секизяб, существовавший всегда. Теперь уже не было в ауле семьи, не связанной со школой, и даже противники обучения, такие, как Оразали-бай, отправивший в школу своего единственного сына Туйли, не могли отрицать её популярности, а вместе с ней и популярность учителя. И девушки, заводилой у которых по-прежнему была Абат, стали учиться, потихоньку втягиваясь в это новое и непривычное для них дело, а даже некоторые старики — вот уж поистине чудо, потянулись на курсы ликвидации безграмотности для взрослых.

Да, многое изменилось в селе, но более всего изменилась Абат, которую вольно или невольно, Курбан видел ежедневно. Из подростка, тоненькой девочки о детскими ещё припухлостями щёк, она вдруг вытянулась, ещё более постройнела, и толстые чёрные её косы вились по её груди, как две живые змеи.

Видел ли, успевал ли увидеть все изменения, которые происходили с дочкой Марал-эдже, вечно занятый постоялец? Да, да, и ещё раз да, но он никак не мог придумать предлога и найти подходящей момент, чтобы сказать ей об этом. Только мысли об этой девушке, похожей на прекрасную, залетевшую из других краёв райскую птицу помогли ему переносить и постоянное недосыпание, и нечеловеческие нагрузки: едва он вспоминал её сросшиеся брови, точёный ровный нос, огромные, широко распахнутые в мир глаза, он чувствовал, что у него, как у сказочного богатыря, прибывают силы, достаточные, чтобы разрушить горы и повернуть вспять горные потоки. Любая усталость проходила сама собой, и зима уже не казалась зимой, одним словом, всё, что можно сказать о влюблённом, можно отнести и к учителю Курбану, влюблённому в свою ученицу.

Ну а она? Она, конечно, тоже. Это только влюблённые считают, что никто в мире до них не испытывал того, что испытывают они: оставаясь где-нибудь в укромном месте наедине с собой, где она не рисковала быть услышанной, Абат без конца повторяла вслух имя Курбана, и дыхание у неё останавливалось. Но и она, воспитанная в строгих правилах, легче дала бы отрезать себе язык, чем первая позволила бы признаться молодому учителю в своих чувствах. Но ведь он-то мог! Ему-то, думала она, ничего не запрещало, если не прямо, то хоть намёком дать ей понять, нравится ли она ему. А вдруг нет? И свет от одной только мысли мерк в её глазах.

Всё видевшая и всё понимавшая Марал-эдже нередко без особенной надобности выходила куда-нибудь на минуту-другую, давая Курбану и Абат остаться хоть на миг наедине, и тогда в комнате становилось словно светлей от крови, приливавшей к щекам девушки, а Курбан смотрел в пол, не смея подмять взгляда, проклиная свою немоту, но так или иначе в одной комнате взгляды их хоть раз должны были встретиться — и они встречались.

И тогда Курбан говорил:

— Абат, если я скажу тебе кое-что, ты не расскажешь прежде времени маме?

Вот оно! Щёки Абат цвели пунцовыми пятнами, напоминая горные тюльпаны, а сердце билось где-то у самого горла…

— Что ты хочешь сказать мне, Курбан? — Она даже закрыла глаза и вся превратилась в слух, чтобы не пропустить ни единой буквы, ни единого слова, когда раздадутся слова, после которых можно будет открыть лицо, полуприкрытое рукавом, посмотреть глазами в глаза, и после этого никакие слова уже не будут нужны. Но Курбан говорил:

— Теперь, Абат, ты вполне твёрдо стоишь на ногах, ты моя лучшая ученица, сама можешь читать и писать. Я думаю, что настало время тебе помочь другим и мне тоже. Думаю, ты могла бы взять группу женщин в ликбезе и заниматься с ними в свободное время.

От обиды глаза у Абат наполнялись слезами.

— И это всё, что ты хотел мне сказать?

Курбан, бедный Курбан! Конечно, он сразу уловил обиду, прозвучавшую в голосе Абат, но разве имел он право надеяться, разве имел он права добиваться любви своей ученицы?

— Я многое мог бы сказать тебе, Абат-джан…

Обычно в это самое время — и кто скажет, кстати или некстати, возвращалась Марал-эдже. От её опытного взгляда не ускользал ни потупленный взор молодого учителя, ни горные тюльпаны, расцветавшие на щеках её дочери, в ушах которой ещё долго звучали долгожданные последние слова «Абат-джан». Появление Марал-эдже действовало на чувства молодых людей, как брызги, воды, попавшие на огонь: ведь если огонь не разгорелся как следует, его ещё можно притушить, но когда он раскалён, то от воды вспыхивает ещё сильнее… Всё это знала мудрая Марал-эдже и только улыбалась, глядя на учителя и ученицу, усердно углубившихся в свои уроки…