Владимир Свержин - Крона огня

«Нет, не может быть! — прошептал он, замирая и вслушиваясь. — Почудилось? — Где-то вдалеке ухнул филин, легкий ветер перебирал листву, точно нащупывая тот, самый первый, едва пожелтевший, которому предстояло начать листопад. — Все тихо. Слишком тихо. Ни единого лишнего звука. Так не бывает, когда человек, даже осторожно, подкрадывается к жертве. Значит, все же показалось? — Он вновь повернулся, и опять сгустившаяся темень, с запозданием, будто надутый ветром плащ, метнулась следом за ним. — Неужели это оно, то самое?»

Пипин сам не знал, как именовать незваную гостью, если, конечно, тень можно считать гостьей. Стараясь лишний раз не звякнуть, он вытащил кинжал и прошептал:

— Ты здесь?

— Здесь, — эхом ответила темень.

По спине бывшего майордома в панике побежали мурашки. «Это не может быть эхо, — подумал он. — От шепота эха не бывает».

— Кто ты? — чуть громче, стараясь тщательно скрыть испуг, прикрикнул отшельник.

— Ты, — из-за плеча глумливо заверило эхо.

— Шутить вздумал?! — Пипин резко повернулся, выбрасывая руку с кинжалом вперед, надеясь вспороть брюхо неведомому мороку, если, конечно, тот имел брюхо. Но позади никого не оказалось, вместо этого вельможа поскользнулся на сырой траве и растянулся, хорошенько ударившись лбом о торчащий из земли древесный корень. Искры посыпали у него из глаз, чуть не подожгли прошлогоднюю сухую листву.

— Еще вразумить? — участливо осведомилось «эхо». Впрочем, теперь оно больше не было расположено играть в прятки. Тьма сгущалась, все четче обрисовывая уже хорошо различимый в ночной мгле человеческий контур.

— Глупый, смешной человечек. Я — отец всех мечей! Ни один клинок не причинит мне вреда! — прошелестело странное видение.

— Изыди, враг рода человеческого! — испуганно перекрестился бывший майордом. — Со мной крестная сила!

— С тобой, с тобой. Надеюсь, ее хватит, чтобы подняться с земли? — В негромком голосе тени слышалась непреклонная воля, которой не хватит духу перечить, а тем более ослушаться. — Я друг человеческого рода и потому не изыду.

Пипин молча поднялся, вложил кинжал в ножны, опасливо шагнул назад, примериваясь, как бы при случае ловчее шмыгнуть за дерево.

— Не пытайся убежать. Здесь столько волчьих ям, петель и прочих капканов, что ты не доживешь до рассвета. Не веришь? Испытай.

Мир закачался перед глазами знатного франка, словно кто-то вдруг повернул окружающую реальность вокруг оси в одну сторону, затем в другую, потом еще раз. Пейзаж не менялся, он лишь быстро смещался, шарахался из стороны в сторону.

— Ну что, передумал бежать по змеиной тропке? Не желаешь ли угадать, где она теперь?

— Это все лишь марево, — пробормотал сбитый с толку геристалец.

— Все — лишь марево. Для меня — так уж точно.

— Что тебе от меня нужно?

— Служение. Преданное и верное. Если да — я вознесу тебя над всеми земными владыками. Если нет, — голос ночного морока звучал насмешливо, — я не трону тебя.

— Не тронешь?

— Это ни к чему. Я просто оставлю все как есть, ты сам угодишь в свою западню.

— Но кто ты? Что я должен делать? Зачем тебе это?

— Слишком много вопросов. Как сказано в вашей Книге: «Во многом знании — много печали. Умножающий знания умножает скорбь». Ответь просто: да или нет.

— Я должен продать тебе душу? — Пипина била крупная дрожь. На этом рубеже он надеялся удержаться во что бы то ни стало.

— Для чего она мне? Я же сказал тебе, что вовсе не враг рода человеческого, а истинный друг людей. Но не утомляй меня больше. Скажи «нет», и я возвеличу любого другого, кого сочту нужным. Вот, хотя бы проходимца Элигия. Он, конечно, плут каких мало, но зато умеет делать красивые, очень красивые украшения. А мне всегда нравились люди, сведущие в ремеслах.

Морок начал рассеиваться, сквозь него уже просвечивали дальние кусты.

— Постой, постой! — уже не скрываясь, закричал Пипин. — Не исчезай! — Дыхание его прерывалось от сознания важности момента. — Да, я согласен! Что я должен делать?

Пиршественная зала Форантайна использовалась для торжеств, однако только по праздникам. Все остальное время могущественные владетели замка вершили в ней суд или держали совет по управлению обширными владениями геристальского дома.

Сегодня здесь не было видно ни согбенных, почтительно замерших в поклоне писцов, ни истцов с ответчиками, ни управляющих землями, фермами и замками. На высоком резном кресле с подлокотниками восседала благородная дама Брунгильда. Лицо ее, и без того не блиставшее красотой, сейчас было непреклонно, будто хозяйка замка вознамерилась отсечь все лишнее у стоявшего перед ней человека. Но поза «подсудимого» была столь безмятежна, что вызывала ощущение насмешки и оскорбления.