Василий Криптонов - Вопрос веры

— Спасибо, — сказал я, принимая дар. — И спасибо за все. Грибы были весьма неплохи, чай — отличный. И, да… Можете передать тем ребятам из газеты, что я сожалею о случившемся?

Черноволосый задумался, потом кивнул:

— Да. Эти ребята думают, что ведут тайную анонимную деятельность, но я постараюсь передать ваши слова так, чтобы их не обидеть.

В вагон поезда я вошел с легким сердцем. Поистине, власть, которая терпит под боком оппозицию, да еще и переживает о ее чувствах, достаточно сильна и справедлива. Метро будет жить.

Усевшись на подгнившее сиденье, я спрятал книгу в мешок. В вагоне пахло затхлостью, но этот запах каким-то непостижимым образом казался свежим и приятным.

Вероника сидела слева от меня, Джеронимо — справа. Командир устроился напротив.

— Осторожно, двери закрываются! — прохрипел голос из динамика. — Следующая станция — стена, заряженная динамитом.

Двери закрылись, и поезд полетел навстречу следующей главе.

Поскольку все боеприпасы ушли на триффидов, а новых нам никто не предложил, автоматы мы оставили на память командиру. Поэтому на троих у нас оставалось единственное оружие — пистолет Вероники. И через две минуты после того как тронулся поезд, я начал всерьез переживать, что две последние пули достанутся Джеронимо.

Он начал с невиннейшего вопроса, который вполне мог сойти за светскую беседу. Спросил Веронику, действительно ли она собирается использовать дом Толедано как стартовую площадку для полета домой. Когда Вероника ответила утвердительно, мы услышали речь. Нет, это был не просто поток слов — этим-то Джеронимо баловал нас регулярно. Это была Речь.

— Если бы господь по-настоящему любил людей, — негромко, но постепенно повышая голос, начал Джеронимо, — он ни за что бы не позволял женщинам доживать до этого ужасного состояния, когда подслеповатые желтые глазки уже не отличают божий дар от яичницы, когда сердце уже не в силах докачать до мозга ту грязную водичку, что некогда была кровью, и мозг превращается в жалкий высохший тошнотворный комок, как и некогда пленительные груди, и редкие случайные электрические разряды, пробегающие между нейронами, уже нельзя назвать мыслительной деятельностью, а скорее действием пресловутой мочи, что раз за разом, нарушая все мыслимые и немыслимые физиологические законы, омывает так называемые «большие полушария», чтобы симулировать хоть какое-то подобие жизни в этой побитой молью мумии, что по злосчастному недоразумению продолжает кое-как перемещаться, опираясь на клюку и волоча за собой аппарат ИВЛ, приводя в ужас медперсонал, а особенно — патологоанатома, который только что закончил точить любимую пилу и внезапно осознал бренность бытия, потому что этот заживо изъеденный червям труп целую вечность может продолжать существование, заменив токи мозга на потоки мочи, лишив работы санитаров морга, обрекая их на голодную смерть, унося на ноге бирку с именем Вероники Альтомирано, да сохранит господь память об этой некогда живой, а ныне превращенной в старейшину самого древнего клана зомби девчонки, чья смелость и решительность поражали солдат дона Альтомирано, о чьей красоте ползли слухи по всему миру, задыхающемуся от синтезированного воздуха, миру, давящемуся синтезированной едой, умирающему без солнца миру, который еще можно было бы спасти, прояви мы хоть чуточку смекалки, но, увы, в том сморщенном комке, что Вероника, гордо шамкая беззубым ртом, именует своим мозгом, нет места для слова «смекалка», она слышит то «сметана», то «скалка», но даже эти слова тонут в болоте Альцгеймера, остается лишь примитивный импульс-вектор, стрелочка, полыхающая во тьме маразма: «Домой — хорошо!», и на этом заканчиваются способности вероникообразного мешка с песком к абстрактному мышлению, все остальное — смутные образы, разноцветные пятна, в метании которых ей иногда удается различать знакомые лица, как, например, гнусную харю папаши, этого гамма-пугала посреди ядерного огорода, Страшилы, которого никто не снял с шеста и не отволок за шкирку к доброму Гудвину, а потому в его башке нет ничего, кроме атомной соломы ближнего действия, где нет-нет, да и промелькнет рудиментарное подобие мысли о том, что неплохо бы облучить свою престарелую дочку, чтобы она хотя бы могла бегать по огороду, распугивая ворон и прославляя имя дона Альтомирано сквозь вставленную в глотку трубку аппарата ИВЛ, вторично мною поминаемого здесь не от бедности словарного запаса и, тем паче, не от скудости мышления, размах которого у меня таков, что все смертные, будь у них хоть толика разумения, пали бы предо мною ниц, а единственно ради создания эффекта цикличности того жалкого подобия бытия, в котором, будто в околоплодных водах, плюхается впавшая в детство, не представляющая иной жизни, прогнившая и сожранная червями изнутри, обглоданная молью снаружи латентная блудница с комплексом девственницы по имени Вероника Альтомирано!