Антоний Оссендовский - Ленин

Кто же мог в этот период верить полным надежды и силы словам уезжающего вождя? Товарищи слушали его с недоверием и шептали, грустно качая головами:

– Прежде чем солнце взойдет, роса глаза разъест!

Уезжающий из России Ленин никому не показывал своего лица. Было оно страшно. Когда сидел один в вагоне и смотрел на двигающиеся за окнами смутные ландшафты, стало оно трагической маской ненависти.

Ненавидел сейчас всякого и всех. Работа нескольких лет представлялась ему плохой, убогой, лишенной разбега и силы. Ненавидел Плеханова, Струве, Бебеля, прежних друзей – Мартова и Потресова, ненавидел Троцкого.

– Они все хотят, – шептал сквозь зубы, – чтобы я после поражения восстания и усиления реакции пальнул себе в лоб как самый большой преступник, почти предатель вроде Гапона, как чудовище, посылающее людей на верную смерть!

Засмеялся тихо и злобно, так как открыл себе четко глаза, что мысль о возможности самоубийства ни разу не пришла ему в голову.

Знал, что плохо, что Россия, перепуганная «столыпинскими галстуками», как называли виселицы, которыми председатель Совета Министров, Петр Столыпин, накрыл всю страну, погружается в пучину бездонного мрака и подавленности.

Перед глазами Ленина прошли сотни рабочих, крестьян, солдат и революционной интеллигенции – все, посещающие его в Куок-кале и Териоках.

Он беседовал с ними и слышал, и еще более ощущал невысказанные мысли. Были они мрачными и безнадежными. Все были убеждены, что революция была на долгие годы сломлена, рабочие организации были уничтожены, что нужно пересмотреть партийные программы и требовать для утверждения самую большую легальную социал-демократическую партию в парламенте.

Ленин кипел гневом. Чувствовал отвращение к своим падающим духом сторонникам. Никогда не имел друзей, так как не признавал дружбы. Требовал только преданности делу.

Каждого из наиболее верных товарищей мог бы без колебания отвергнуть, растоптать, послать на смерть, если бы тот оказался ненужным или приносящим вред. Чувствовали это все, и избегали входить с ним в близкие отношения. Он жил, влюбленный в дело. Переставал быть человеком. Превращался в машину, то бурлящую пережитой идеей, то видоизменяющую движение своих колес и шестерен, отвечающих надежно на всякие наиболее сложные, непредвиденные наружные импульсы.

Михаил Калинин.

Фотография. Начало ХХ века

Припомнил себе внезапный случай, который имел место в Куоккале. Пробудил он давние воспоминания о Поволжье и о Сибири и заставил Ленина стиснуть зубы и молчать, хотя и готов был проклинать и разбивать головы собственными руками.

Калинин, один из ближайших его учеников, привел с собой несколько крестьян, делегатов Рабочей партии в Государственной Думе. Гости смотрели недоверчиво, исподлобья и молчали.

– Приветствую вас, товарищи, – начал Ленин, добродушно улыбаясь крестьянам. – Надеюсь, что вместе пойдем к цели, полной смене строя в России.

Старый крестьянин, сидящий напротив Ленина, зыркнул подозрительно в его сторону и подумал: «Э-э, не обманешь нас! Знаем мы таких бунтовщиков в городских тужурках и жестких воротниках! Разными дорогами идем!».

Не сказал этого, однако, а только буркнул:

– Это окаже… Должны сперва хорошо присмотреться к вам, большевикам…

Ленин сразу почувствовал недоверие, почти враждебность. Осторожно, шаг за шагом, начал он объяснять цель революции, уничтожение буржуазии.

– Рабочие заберут в свои руки фабрики и банки и дадут вам землю, плуги, трактора, сенокосилки… – сказал он.

Крестьянин снова зыркнул на него и прервал:

– Крестьяне сами могут присвоить землю себе. Нас тьма! Когда мы поднимемся, кто нас задержит? Солдаты, сыновья наши, стрелять в нас не будут, ой, не будут. Мы с землей и господами управимся в один миг!

– Отлично! – воскликнул Ленин. – Пролетариат поведет вас тогда к новым завоеваниям революции, товарищ!

– Подождите, ну немного! – увещевал его крестьянин, угрюмо поглядывая на чистый воротничок и белые, не знающие тяжелой работы руки Ленина. – Пролетариат, это как бы народ трудящийся?

– Да, – отвечал Владимир, еще не понимая, к чему клонит крестьянин, спокойный, твердый, как скала или ствол старого дуба.

– Какая же ваша работа, твоя, например? – спросил и окостеневшим, согнутым как бы в железный крюк пальцем, черным, с потрескавшейся кожей, коснулся осторожно бледной, мягкой ладони Ленина.