Антоний Оссендовский - Ленин

– Вашей глупой речи о бюджете не будут слушать, а о фонаре и веревке с петлей еще как послушают! – засмеялся Ленин, шутливо поглядывая на Бадаева.

Внезапно он оборвал смех и, наклонив низко голову, глянул исподлобья и буркнул:

– Гапон – это предатель, подкупленный властью…

– Нет! – воскликнул Бадаев. – Знают его издавна в рабочих кругах.

– Гапон – это продажный предатель! – повторил с нажимом Ленин. – Передайте об этом Троцкому. Пусть намекнет о нем руководителям меньшевиков и эсеров. Они уж сведут с ним счеты!

Сегодня сменю квартиру. Уведомлю вас о месте. Теперь идите уже, так как у меня еще много работы.

После ухода Бадаева Ленин сразу же переселился в другой дом и в течение нескольких дней никто из партийных товарищей ничего о нем не знал.

В это время перед прежним жилищем Ленина в течение целого дня сидела старуха, продающая карамельки из корзинки, яблоки и семечки. Поглядывала она внимательно на прохожих и на третий день заметила молодого попа, который быстрым шагом несколько раз проходил перед домом, пытаясь заглянуть через щели забора на подворье.

Когда добрался он до конца улицы, подошел к нему элегантный мужчина небольшого роста с толстым бритым лицом и единственным глазом, ежеминутно исчезающим под дрожащим тяжелым веком.

Старуха подняла свою корзину и засеменила через местечко, выкрикивая:

– Яблоки! Конфеты! Семечки!

Задержалась у маленькой хаты и, осторожно осмотревшись, проскользнула в сени. На стук вышел Ленин.

– Товарищ! – шепнула она. – Поп Гапон кружит около вашего дома, а вместе с ним подкарауливает Иван Манасевич-Мануйлов, охранник и агент Витте.

– Хорошо, товарищ Семен! Теперь узнайте, где живет Гапон и уведомите Рутенберга, о котором писал мне Нахамкес.

С этими словами Ленин закрыл двери.

Прошло несколько недель. Владимир скрывался в Териоках, Перкярви, Усикирко и Хельсинки. Вернулся, наконец, в Куоккалу, в прежнюю квартиру. Застал там товарища Семена.

– Ну рассказывайте, как тут все произошло? – спросил Ульянов, пожимая руку рабочего.

– Гапон жил в Териоках. Я выследил его и уведомил инженера Рутенберга. Тот пришел к попу еще с двумя товарищами, вручил ему обвинение и приговор. Связали его и повесили. Полиция нашла его через два дня, на груди у него был листок с приговором смерти от эсеров.

– Собачья смерть! – засмеялся Ленин. – Этот Рутенберг… не только инженер, но и палач! Мог бы и нам пригодиться, если бы перешел к нам!

– Не перейдет! – отвечал Семен. – Это друг Савинкова, закоснелого эсера!

– Жаль! – вздохнул Ленин. – Я бы послал его убить этого шута революции!

– Кого?

– Бориса Савинкова! – тихо смеясь, ответил Ленин.

Товарищ Семен с удивлением взглянул в прищуренные глаза стоящего перед ним Ленина. Тот в молчании добродушно и вместе с тем хитро наклонил голову и пальцем указал на землю.

– Раньше или позже пошлем его туда! – шепнул он с нажимом.

– За что?

– Я знаю, за что! – рявкнул Ленин, беря в руку книжку и садясь у окна.

Семен покинул жилище Ленина.

Только когда все убедились, что новая конституция была актом мошенническим, принципиально измененным и почти ликвидированным, партия потребовала от Ленина, чтобы он выехал за границу, несмотря на то, что политическая полиция шла по его следу и все более тесным кольцом окружала ненавистного для власти вождя рабочего класса.

Он прощался с провожающими его товарищами словами:

– Убедились, что нет у нас общих дорог ни с царизмом, ни с буржуазией вместе с ее прогнившим до конца парламентаризмом. Пусть шагают по этой тропинке те рабочие слои, которые не имеют смелости и отвращения к неволе. Мы без их помощи завоюем власть над страной, установим свои законы и ответим своей справедливостью нашим врагам! Не забудем также о тех товарищах, которые, подчиняясь воле фальшивых пророков и преступных руководителей, встали на нашей дороге к победе пролетариата. Не уставайте в организованности, в увеличении ваших рядов и в приготовлениях к последней битве!

Были это слова настолько смелые, что показались всем хвастовством без содержания и значения.

Реакция начала уже показывать зубы, неистовствовали военные суды, националистические группы открыто говорили о разгоне и уничтожении Думы, требовали применения наисерьезнейших способов обуздания революционеров, выходящих из своих подземных укрытий, и перечеркивания раз и навсегда извечных мечтаний просыпающейся России.