Антоний Оссендовский - Ленин

Мысли бежали быстро, одна за другой, как бы если кто-то очень быстрый и умелый нанизывал жемчужины на гладкий и скользкий шнурок.

Ленин шептал и слушал сам себя.

– Я не верю… Стало быть, эксперимент? Попытка? Сумасшедшая жестокая попытка? Ха, ха! Никто ее не взвешивал: ни французские предводители коммуны, ни Blanqui и Бакунин, ни Маркс и Либкнехт. Они мечтали… я сделал. Я? В деревне верят, что я Антихрист… Антихрист…

Он умолк и стиснул челюсти отчаянным движением.

Подняв глаза, начал он говорить почти громко:

– Не верю, чтобы Ты существовал и правил миром, Боже! Если пребываешь в тайной стране, дай знак, покажи свою волю, хотя бы свой гнев! Вот я, Антихрист, кощунствую против Тебя; бросаю в Твое обличье проклятия и безобразные дерзости! Покарай меня или дай доказательство, что существуешь! Дай! Заклинаю Тебя!

Долго ждал, прислушивался, водя лихорадочными глазами по потолку и стенам.

– Начерти на стене огненные: mane, tekel, fares! Умоляю! Заклинаю!

В комнате царила невозмутимая тишина. Ленин слышал только, как пульсирует кровь в жилах и свое шипящее дыхание.

– Молчишь? – произнес он, стискивая кулак. – Стало быть, я не Антихрист, но, может, и Ты не существуешь? Являешься древней, дряхлой легендой, руинами былого святилища, в котором появляешься? А если был бы обычным и смертным, и крикнул на целый свет: «Пренебрегаю Тобой, так…».

Вбежали врачи.

Ленин бормотал растрепанные на лоскуты, перепутанные слова; на губах была пена, лежал, свесившись с кровати, обессиленный.

Снова миновали недели борьбы со смертью.

В короткие моменты сознания Ленин с испугом смотрел в правый угол комнаты, где остались латунные крюки после висящих здесь некогда святых образов и широкая полоса, закопченная дымом масляной лампадки.

Что-то шептал. Врачи старались понять упорно повторяемые больным звуки, но были это слова, не имеющие никакого значения, такие удивительные в устах Владимира Ленина.

Дрожа и украдкой боязливо глядя в угол, повторял он:

– Призрак… призрак… призрак…

Без всякого сомнения, горячка отравляла мозг, скрытый в прекрасном лбу, подымающимся, как купол, над проницательными блестящими глазами. Бредил в горячке. Все время терял сознание.

Ночью, когда медсестра и Надежда Константиновна засыпали, Ленин открывал глаза и ждал, щелкая зубами и тяжело дыша. Двигались перед ним легкие туманы, словно прозрачные нити, словно траурная вуаль Елены Ремизовой… Приходила бледная, с окровавленным лицом, с глазами, в которых метались ужас и отчаяние – вставала против изголовья и вытаскивала красный лоскут бумаги с горящим на нем словом «Смерть». Стояла долго, трясла головой и грозила лежащему или проклинала, поднимая руки…

Уходила медленно, а за ней двигалась покрытая волной черных волос нагая фигура Доры, которая приближалась к кровати, наклонялась над ним и роняла на грудь Ленина кровавые слезы…

В воздухе дрожала и скиталась по углам стонущая жалобная нота:

– Оооей! Оооей!

«То ли это бурлаки тянут тяжелую баржу и стонут под пригибающим их к земле, тянущим баржу мокрым канатом?» – металась мучительная мысль, шаткая, пытающаяся ввести в заблуждение, обмануть.

Из свисающей мглы ползла на коленях седая, грозная Мина Фрумкин, жаловалась, рыдала без слез, и среди причитаний и стонов бросала короткое еврейское проклятье, тяжелое, как скала. За ней шагал высокий бледный Селянинов с горящими глазами… и того и гляди, за ним царь без головы… царица, вырывающая из себя штык, вбитый в брюхо… царевич с залитым кровью лицом… целый хоровод мечущихся ужасных призраков…

Вой… щелкание зубов… шипение сорванного дыхания… возня… вздохи.

Нет! Это его зубы издают резкий скрежет, его горло скулит, стонет, его грудь дышит с шипением… это он, Владимир Ленин, хочет вскочить с кровати и ослабевшими плечами, перевязанными бинтами, борется с Надеждой Константиновной, санитаркой и дежурным врачом.

– Ох! – вздыхает он с облегчением и погружается в глухой и слепой сон.

Под утро просыпается больной и снова думает.

Мутный рассвет сочится через щели занавесок. Привидения, вспугнутые долетающими сюда отголосками с площади и коридоров, не приходят. Затаились где-то по углам и поджидают, но не смеют выглянуть из своих потайных мест… проклятые духи ночные, наваждения мучительные…

После обеда он велел привести к нему агента ЧК Апанасевича и остался с ним один на один.

Незнакомый Ленину человек смотрит в раскосые глаза диктатора, какой-то странный, таинственный, как змея. Неизвестно, или он только смотрит неподвижным взглядом, или мерит пространство для прыжка.